Чтение онлайн

Кавказец хорошо понимал свою правоту и ошибочность позиций Ленина в польском вопросе, но тактично избегал огласки. Последний, в свою очередь, осознавал данный факт и моральное право Сталина устраниться от еще не законченного военного противоборства.

По докладам Троцкого и Сталина Политбюро решило признать врангелевский фронт главным, фактически бросив на произвол судьбы Западный. О чем свидетельствует бесцеремонная телеграмма Ленина Смилге: «Необходимо налечь изо всех сил, чтобы белорусские рабочие и крестьяне, хотя бы в лаптях и купальных костюмах, но с немедленной и революционной быстротой, дали Вам пополнение в тройном и четверном количестве».

Меж тем руководители Западного фронта Тухачевский и Смилга совершенно неадекватно воспринимали исключительно неблагоприятно складывающуюся ситуацию. Они издали приказ за № 1847 от 20 августа 1920 года, в котором заявлялось, что польская делегация (только прибывшая на переговоры) сплошь состоит из шпионов и контрреволюционеров, и что мир может быть заключен только «на развалинах белой Польши»…

В ЦК выступление Сталина выслушали с особым вниманием и ему же поручили разработать проект принятия специальных мер «при возможных отступлениях на врангелевском фронте».

25 августа кавказец написал записку в Политбюро ЦК в виде тезисов «О создании боевых резервов республики». На этой почве он незамедлительно столкнулся с Троцким. Однако Политбюро поддержало Сталина и приняло к сведению «сообщение т. Троцкого о том, что военным ведомством принимаются меры в духе предложений т. Сталина».

20 сентября пленум ЦК постановил послать Сталина в длительную командировку на Кавказ с широкими полномочиями, решив «отставки т. Сталина из Р.В.С.Р. не принимать и предложить ему на Кавказе действовать в качестве члена Реввоенсовета Республики».

Вскоре после приезда Сталина в Москву среди большевистской верхушки начинается выяснение причин и поиск виновников польской катастрофы. Троцкий обвинял Сталина в неоказании помощи Тухачевскому. Последнего винил во всем Егоров, как чрезмерно зарвавшегося юнца. Ворошилов обвинял главкома Каменева, по причине недостаточно уверенной координации войск. Тухачевский обвиняет всех своих оппонентов, особенно военачальников.

Сталин вполне успешно в письменном виде обороняется от интриганов: «Ввиду распространяющихся среди партийных кругов слухов обо мне, как о человеке, затормозившем дело передачи 1-й Конной армии… заявляю, что директива главкома» о передислокации войск в тот же день была исполнена.

В очередной раз Ленин вынужден сглаживать сильнейшую склоку. А также он отправляет Сталина в краткосрочный отпуск, благодаря чему кавказец, впервые за 40 месяцев напряженной работы, получает возможность более менее сносно отдохнуть. В середине октября он отправляется на Северный Кавказ и Азербайджан, где находится в течение месяца и избегает военных вопросов.

На основе доклада Сталина о положении на Кавказе, Политбюро постановило «принять по отношению к Грузии, Армении, Турции и Персии максимально примирительную политику, то есть направленную больше всего к тому, чтобы избежать войны». Хотя ранее Ленин был настроен весьма агрессивно в отношении меньшевистской Грузии, рискуя при этом порвать едва затеплившиеся отношения с Великобританией и начать новую войну.

Участие Сталина в гражданской войне, несомненно, было не самое блистательное, но весьма и весьма впечатляющее. Сталин явно не зарекомендовал себя оголтелым милитаристом. Тем более не предлагал явно сумасбродных планов раздувания пожара мировой революции, чем особенно отличался Троцкий.

Маршал Советского Союза Кирилл Афанасьевич Мерецков рассказал о том, насколько дотошно и обстоятельно относился еще тогда Сталин к делам. При встрече с группой молодых штабистов, направленных против поляков, в числе которых был и Мерецков, он долго и обстоятельно беседовал с ними. Сталин выспрашивал о том, какое они имеют представление о задачах Первой Конной армии и о многом другом. Спрашивал молодых военных, вплоть до того, что такое лошадь, с какой стороны на нее влезать и «как пахнет лошадь».

Подоплекой данного обстоятельства являлось то, что опытные наездники практически третировали неумелых всадников, им по сути нечего было делать в кавалерии.

Уже тогда ярко высветились особенности сталинского характера: неуемная жажда не столько славы, сколько стремления немедленно исправить допущенные, на его взгляд, ошибки. Преклонения перед мастерами своего дела, будь то умение хорошо ездить на лошади или грамотно водительствовать войсками.

Не было никаких сомнений относительности приверженности Сталина делу пролетариата, наличия у него природного таланта руководителя, сочетавшегося с проницательным умом и огромной работоспособностью.

Отношение русских революционеров к смертной казни отмечено печатью глубокого антагонизма. В России со времен самодержавия глубоко укоренилось предубеждение против вынесения судом смертного приговора. Оно имело религиозное происхождение, от принципа «не убий». Когда в империи в 60-е годы XIX века была создана система судопроизводства посредством присяжных заседателей, то они особенно неохотно принимали решения, влекущие за собой смертный приговор.

Русские террористические группы, вплоть до (и включая) эсеров, категорически осуждали смертную казнь как судебное установление. В качестве адекватной меры они вынужденно применяли убийство, как эффективный способ политической борьбы. То есть экстремисты действовали сообразно принципу: «око за око, зуб за зуб».

Большевики первоначально решительно отвергали эту концепцию. Они были убежденными противниками политических убийств. Тем не менее, на II съезде РСДРП в 1903 году предложение включить в партийную Программу отмену смертной казни было отклонено значительным большинством голосов.

Российская Февральская революция была проникнута западными либеральными и социал-демократическими идеями, и протест против смертной казни оказался главным пунктом ее программы. Демонстративное восстановление этой одиозной процедуры на фронте летом 1917 года стоило Керенскому поста председателя Временного правительства. Между тем, он вовсе не собирался применять эту крайнюю меру. Во избежание полной потери управления Керенский пытался методом устрашения овладеть ситуацией в стране.

Практически бескровно произошедший Октябрьский переворот ввел большевиков в заблуждение. Они легкомысленно уверовали, что их действительно поддерживает громадное большинство населения.

В первые дни после революции большевики исключительно благодушествовали. В припадке милосердия они освободили юнкеров, захваченных в плен в Зимнем дворце, после того как те обещали больше не «подымать оружие против народа». Казачий генерал Краснов, безуспешно помогавший Керенскому организовывать контрнаступление из Гатчины и захваченный в плен, также был отпущен под честное слово. Очень скоро он нарушил обязательство, приняв активное участие в антибольшевистских военных действиях на юге. Члены Временного правительства, арестованные и помещенные в Петропавловскую крепость, были вскоре освобождены. За ними был установлен чисто номинальный надзор, не помешавший их конспиративной деятельности, направленной против нового строя.