Чтение онлайн

27 января штурмовые группы только начали вгрызаться в оборону противника на "Баррикадах". 28-го продвинулись уже более ощутимо - на 300-700 метров. Бойцы дивизии Горишного ворвались в крупный, выгодно расположенный цех № 32 в юго-восточной части завода, отбили в нем две неприятельские контратаки, а при третьей не удержались. Однако следующей ночью овладели этим цехом снова, и теперь уже прочно.

Такая же напряженная борьба шла за хлебозавод, за школу в полосе дивизии Гурьева, за другие опорные пункты. Гвардейцы Родимцева пядь за пядью отвоевывали северные склоны высоты 107,5. Крайне упорный характер носили бои и на нашем "южном направлении", где наступала дивизия Батюка.

На ряде участков нам существенно помогла авиация. В Сталинграде - и это относится, конечно, не только к тем дням, о которых я веду речь сейчас, питали особенно теплые чувства к летчикам-ночникам. Из общего числа вылетов на поддержку 62-й армии на их долю приходилась добрая половина, а иногда и больше. И даже когда противник господствовал в воздухе - так было еще совсем недавно, - ему редко удавалось не подпускать к цели легкие ночные бомбардировщики.

Прилетали они и поодиночке, и парами, и звеньями (тогда два самолета бомбили основную цель, а третий подавлял зенитки и прожектора). Чтобы сбросить бомбы точнее, снижались, планируя, до нескольких сотен метров. Причем приспособились брать бомб втрое больше того, что считалось нормой.

В наиболее напряженное время маленькие У-2 (в 8-й воздушной армии ими командовал полковник Кузнецов) совершали за ночь по 10-12 боевых вылетов. Мы знали, что уставших или раненых летчиков нередко заменяли командиры авиаполков Столяров, Овидов, политработники. Превосходно ориентируясь в сталинградских руинах, экипажи ночных бомбардировщиков взаимодействовали с наземными частями настолько тесно, что, по существу, превращались из поддерживающей силы в прямых участников городского боя.

Они могли полоснуть врага пулеметной очередью, могли, "подвесить" САБы именно над тем кварталом или заводским цехом, который требовалось в данный момент осветить. Подобно бойцам штурмовых групп на земле, пилоты и штурманы У-2 запасались ручными гранатами: запихивали их куда только можно в своих кабинах, засовывали в карманы. Гранаты летели на головы гитлеровцев вслед за бомбами.

В январе 8-я воздушная армия действовала уже на другом фронте. Нас, как и остальные армии Донского фронта, поддерживала 16-я воздушная под командованием генерал-лейтенанта Сергея Игнатьевича Руденко, бывшего заместителя Т. Т. Хрюкина. Советских самолетов давно уже стало у Волги гораздо больше, в том числе новейших. Наша авиация сыграла большую роль в срыве всех попыток противника деблокировать армию Паулюса, не позволила доставлять ей питание по "воздушному мосту". Под конец операции "Кольцо" у летчиков появилась еще такая забота: не допустить, чтобы ускользнули воздушным путем из котла сам Паулюс и его штаб. Но как ни изменилась обстановка в целом, как ни подорваны были силы врага, не утрачивала значения и непосредственная авиационная поддержка пехоты, штурмующей удерживаемые гитлеровцами кварталы.

Неприятельская оборона оставалась жесткой, плотной. Фашисты цепко держались за каждый укрепленный дои, и, чтобы сломить это отчаянное сопротивление обреченных, требовалось и выдвижение тяжелых орудий на прямую наводку, и пламя огнеметов, и новые бомбовые удары с воздуха.

Артиллерию, нашу главную огневую силу, использовали в эти дни так: перед началом атак - сильный 30-минутный налет по всей занимаемой противником площади завода "Баррикады", а затем - поддержка артогнем нехоты в пределах участков, предназначенных к очищению от врага сегодня. И тут уж управление огнем, как и всем боем, - обязательно с переднего края. На "Баррикадах" наступали три дивизии, и важно было не помешать соседу, не допустить никакой путаницы, неточности. Все комдивы, а тем более командиры полков находились на передовых НП.

–  Да когда ж они, черти, начнут сдаваться? Кажется, пора бы! вырывалось то у одного, то у другого в нашем штабе.

Действительно, немцам, во всяком случае тем, кто хотел остаться в живых, пора было складывать оружие. Однако пленных мы имели пока мало (с 10 по 27 января - всего 139 человек), во много раз меньше, чем другие армии Донского фронта.

Наверное, в этом была своя логика. Борьба, которая месяцами шла на наших сталинградских рубежах, доходила до крайней ожесточенности. Удивительно ли, что гитлеровцы боялись сдаваться бойцам шестьдесят второй, не смели ждать от них пощады? Хотя истреблять неприятельских солдат или офицеров после того, как они подняли руки, никто, разумеется, не собирался.

При продолжавшемся сопротивлении основной массы гитлеровцев (кое-где оно обеспечивалось, как установила наша разведка, присутствием на переднем крае и в опорных пунктах полевой жандармерии), мы начали в конце концов сталкиваться с явлениями довольно необычными. Думается, их в равной мере обусловили как наш нажим на врага, так и активная пропаганда с использованием всех наличных технических средств.

Чтобы быть точнее, сошлюсь на хранящиеся в отделе рукописных фондов Института истории Академии наук СССР воспоминания начальника отделения политотдела армии А. П. Шклюбского, у которого концентрировались все сведения об этих примечательных фактах. Он рассказывает о таком, например, случае.

Однажды ночью на голос нашего "рупориста" лейтенанта Гурвича вышел ефрейтор из 100-й немецкой легкопехотной дивизии. "Рус, я плен!.." произнес он. Однако ефрейтор хотел сдаться не только сам. Он объяснил: если его отпустят обратно и он сможет доверительно сообщить кое-кому из товарищей, что побывал у русских и остался невредимым, то придут и другие.

Ефрейтору поверили: риск был невелик. По его просьбе установили пароль: "Харьков" - чтобы знать, кто придет "от него". Следующей ночью приползли два немецких солдата, потом еще четверо. Последним - это было уже 30 января воспользовался тем же паролем офицер в чине капитана. Ему, как он заявил, стало известно, что один ефрейтор "вербует в русский плен", и капитан признал за благо, пока не поздно, "завербоваться" тоже. Сам ефрейтор больше не появлялся. Можно предположить, что. кто-то его выдал и последовала расправа...

Александр Павлович Шклюбский вспоминает еще нескольких немецких солдат, ставших "проводниками в плен". Один привел за четыре "рейса" десятерых своих товарищей. Другой - шофер командира пехотного полка - переходил линию фронта туда и обратно десять раз, неизменно возвращаясь с очередной группой сагитированных им солдат и офицеров.

Те гитлеровские солдаты, которые, попав в сталинградскую катастрофу, искали спасения не только для себя, но и для своих соотечественников, вели себя как люди в какой-то мере прозревшие...

* * *

Из двух изолированных групп, на которые были расколоты 26 января окруженные фашистские войска, покончить удалось сперва с южной.

Утром 31-го там произошло событие, известие о котором, опережая официальное сообщение, очень быстро дошло до нас, как, очевидно, и до остальных армий Донского фронта: сдался со своим штабом сам Фридрих Паулюс!

Пленение командования и штаба 6-й немецкой армии обеспечила 38-я мотострелковая бригада. О ней и ее командире Иване Дмитриевиче Бурмакове я говорил в предыдущих главах. Бригада, доблестно сражавшаяся в составе нашей армии, находилась после доукомплектования в резерве у командарма 64-й, который и ввел ее в бой 27 января как свежую ударную силу. Наступая от Царицы, Бурмаков пробился к площади Павших борцов и блокировал здание универмага, в подвале которого, как было уже выяснено, обосновался КП Паулюса. Отрезанный Бурмаковым от остатков своих войск, тот согласился наконец на переговоры о капитуляции...

Принять ату капитуляцию от имени советского командования выпало начальнику штаба 64-й армии генерал-майору Ивану Андреевичу Ласкину, моему дорогому товарищу по севастопольской осадной страде. Вот как обернулось-то дело! Полгода назад он с горсткой бойцов, оставшихся от его дивизии, стоял насмерть на Мекензиевых горах, надеясь, наверное, уже только на то, что сможет истребить еще сколько-то фашистов. А теперь ему сдавалось командование неприятельской армян, одной из сильнейших в германском вермахте.