Чтение онлайн

Но то, «что Советский Союз подготовился к наступательной войне с Германским рейхом», вытекает и из характера расположения войск, собственно «оперативного построения», как настоятельно подчеркивает подписанный начальником отдела иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск, полковником Генерального штаба Геленом 9 сентября 1943 г. меморандум «Справка о русских агрессивных намерениях против Германии (готовность к войне личного состава и развертывание)». Так, крупные силы, особенно «мобильные», то есть механизированные, моторизованные и кавалерийские соединения, были сосредоточены преимущественно в глубоко вдававшихся в германскую территорию фронтальных выступах под Белостоком и Львовом. «Оба эти плацдарма, — гласит меморандум, — позволяют ясно распознать намерение — путем стремительного наступления в общем направлении на Литцманштадт (Лодзь) окружить и уничтожить немецкие силы, находящиеся в выдвинутой части генерал-губернаторства [Польши], и при благоприятном развитии ситуации на севере путем удара в направлении Эльбинга [ныне Эльблонг, Польша] отрезать Восточную Пруссию от Рейха.» При этом полные масштабы плана Генерального штаба от 15 мая 1941 г. здесь не были верно разгаданы даже отдаленно. Показательно также, что такая «оперативная конфигурация» сохранялась, несмотря на уверенность в немецком нападении, хотя, как признавал после войны и маршал Жуков, расставленные таким способом войска тотчас оказывались под угрозой глубокого охвата, окружения и уничтожения. Согласно генерал-майору Григоренко, это могло бы оправданно только в одном случае, «а именно, если эти войска предназначались для того, чтобы внезапно перейти в наступление. Ведь иначе они были бы сразу же наполовину окружены. Противнику было достаточно нанести только два встречных удара по основанию нашего клина, и окружение становилось полным». Впрочем, захваченные немцами документы [64] подтверждают факт, констатированный полковником Филипповым, что еще до начала немецкого наступления, с 18 до 21 июня 1941 г. большинство советских дивизий было приведено в боевую готовность. Кроме того, с 14 июня 1941 г. действовал приказ, понятный лишь в случае предстоящих военных действий: перебазировать фронтовые штабы (вновь созданные из штабов военных округов мирного времени) на полевые командные пункты.

Секретная концентрация авиации, развертывание авиационного тыла и тыловых служб были также уже почти завершены к 22 июня 1941 г. Генеральный штаб Красной Армии сконцентрировал «в непосредственной близости от государственных границ самую мощную наступательную группировку авиации» за всю историю войны в воздухе и в этих целях с весны 1941 г. оборудовал в этой зоне плотную сеть оперативных аэродромов. Причем, что логично, в первую очередь во фронтальных выступах под Белостоком и Львовом, откуда, согласно плану Генерального штаба от 15 мая 1941 г., должны были последовать мощные неожиданные удары Западного и Юго-Западного фронтов. На карте, составленной штабом оперативного руководства германских Люфтваффе во время войны, массированное скопление советских аэродромов на намеченных основных ударных направлениях также предстает чрезвычайно впечатляюще. [65] Так, к западу от линии Вильно — Ковель были обнаружены не менее 142, а к западу от линии Луцк — Черновицы — не менее 260 советских аэродромов. Бросалось в глаза и скопление аэродромов в Прибалтике, а также возле Румынии. Впрочем, советские ВВС уже с 1937 до 1940 гг. подготовили точную документацию и описание целей по большому количеству немецких городов, по крайней мере, до линии Киль — Целле — Эрфурт [66] — для штаба оперативного руководства Люфтваффе это явилось «однозначным доказательством» методичной подготовки Красной Армии к войне еще в те годы.

Явные наступательные намерения выдавало и подтягивание всех материальных ресурсов вооруженных сил непосредственно к западной границе государства. Огромные склады с боеприпасами, оружием и материальной частью, горючим, продовольствием и другими предметами снабжения, со всеми мобилизационными запасами создавались, как отметил и полковник Данилов, практически в сфере досягаемости вражеского огня — наготове лежали даже железнодорожные рельсы. [67] Так, например, в одном Брест-Литовске в руки немцев попали 10 миллионов литров горючего — «несомненный признак наступательных планов», поскольку эта масса бензина была складирована непосредственно у границы, даже впереди развернувшихся частей 14-го механизированного корпуса. «Все меры, — писал тогдашний начальник Управления связи наркомата обороны генерал-майор Гапич [Гопич?], основываясь на знании своей профессиональной сферы, — были направлены на создание и подготовку плацдармов, чтобы нанести удар по противнику и перенести войну на вражескую территорию.» По оценке Г.П. Пастуховского, все было подготовлено, «чтобы обеспечивать глубокие наступательные операции». [68]

Далее, верным признаком широкомасштабных наступательных планов являлись карты, которыми были оснащены части Красной Армии. Немецким войскам в разных местах приграничной территории, а также в более глубоком тылу попал в руки картографический материал, сориентированный далеко на запад, вглубь германской территории, и столь же обильные материалы с информацией о Германии. Такие картографические находки были обнаружены в Кобрине, Дубно, Гродно и во многих других местах. Еще в октябре 1941 г. 24-й танковый корпус захватил карту Литвы и Восточной Пруссии, «очевидно, оперативную разработку: наступление на Восточную Пруссию». Как доложил 48-й танковый корпус уже 1 июля 1941 г., [69] в крепости Дубно нашлись «карты, упакованные на случай войны и подготовленные для раздачи дивизиям. Речь идет исключительно о картах, относящихся к территории на запад от границы Рейха, вплоть до района Кракова… Обнаружено также большое количество учебных заданий для штабных офицеров и текстов докладов о Германии». В одном неназванном учебном военном лагере, как отмечено в докладе о действиях 28-го армейского корпуса от 16 июля 1941 г., были «обнаружены моб. карты Красной Армии, отображающие исключительно Южную Литву, бывшие польские территории и части Восточной Пруссии. Эти карты вновь подкрепляют намерение Красной Армии напасть на Германский рейх». [70]

23 июля 1941 г. капитан Бондарь, начальник штаба 739-го стрелкового полка 213-й стрелковой дивизии, также показал, что «Красная Армия настраивалась совсем не на оборону, а на наступление на генерал-губернаторство». Как и другим частям Красной Армии, его полку тоже были «уже розданы карты вплоть до Кракова». «Из-за неожиданного удара немцев все эти планы выброшены на свалку.» Такое оснащение Красной Армии картами действительно тем более подозрительно, что у советских войск сплошь и рядом недоставало военных карт, когда операции, вопреки ожиданиям, внезапно развернулись к востоку от германской границы, на собственной территории. Как показали надежные свидетели, например, полковник Любимов, начальник артиллерии 49-й танковой дивизии и многолетний преподаватель тактики в Артиллерийской академии в Москве, полковник Ованов, [71] начальник штаба 46-й стрелковой дивизии, майор Кононов, командир 436-го стрелкового полка 155-й стрелковой дивизии, а также столь же сильный характером, как и умный сын Сталина, старший лейтенант Джугашвили из 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, нехватка карт в частях была действительно настолько острой, что из-за этого серьезно затруднялось ведение боевых действий. Недавно умерший ординарный профессор истории Восточной Европы в Майнцском университете д-р Готхольд Роде (Rhode), в свое время переводчик и Sonderf"uhrer (K) в штабе 8-й пехотной дивизии, 23 июня 1941 г. обнаружил в здании штаба 3-й советской армии в Гродно, как он отметил в своем дневнике, «в одном помещении кипы карт Восточной Пруссии, прекрасно напечатанных, масштабом 1:50000, намного лучших, чем наши собственные карты. Была охвачена вся территория Восточной Пруссии». Для чего Красной Армии, спрашивал он тогда, «сразу сотни экземпляров карт соседней страны?» «Непонятным остается одно, — писал Роде в наши дни, — если Сталин не хотел начать собственную наступательную войну уже в конце лета 1941 г., то зачем же он так наполнил мешок у Белостока дивизиями, которых для обороны было намного больше необходимого? Или он просто хотел предстать как тот, которого атаковали, на кого напали и который смог быстро нанести ответный удар, и просчитался только при определении соотношения сил?»

О советских наступательных планах говорит и тот факт, что военные игры, штабные учения и т. п. были принципиально наступательными и носили атакующий характер. Даже в масштабе дивизий, как сообщает 1-й офицер для поручений из 87-й стрелковой дивизии старший лейтенант Филипенко, обучались «почти исключительно наступлению при поддержке артиллерии и бронемашин», а «обороне — только изредка, не более, чем силами роты». 24 мая 1941 г. немецкая радиоразведка «несомненно» засекла на приграничной территории у Грудека учение с участием танковых частей «Нападение на страну N», под которой подразумевалась Германия. Подполковник Ковалев, в последний период — командир 223-й стрелковой дивизии и до мая слушатель военной академии в Москве, а также капитан Пугачев, 1-й офицер для поручений при штабе 11-го механизированного корпуса, сообщили о плановых играх в рамках армий, которые, правда, затрагивали лишь правый фланг (Западный фронт) советского наступательного фронта, но, тем не менее, уже давали представление о масштабах глубокой операции в соответствии с планом Генерального штаба от 15 мая 1941 г. Согласно Ковалеву, в московской военной академии проводились плановые игры по следующим «контрнаступлениям»: «От Ленинграда в направлении Хельсинки, с линии Гродно — Брест-Литовск в направлении Восточной Пруссии, на юге с Украины в направлении Варшава — Лодзь, с фланговым прикрытием Припятскими болотами и Карпатами». Еще более показательны данные Пугачева о плановой игре командующего Западным Особым военным округом с командующими армиями и командирами корпусов уже с 18 по 21 марта 1941 г.: «3-я армия имела задачу наступать через Августов на Сувалки. 4-я и 10-я армии имели задачу наступать на Варшаву и Лодзь. Эту задачу нужно было решить за 14 дней. Войска, размещенные в Литве, должны были удерживать границы с Восточной Пруссией и, когда южные армии выполнят перечисленные задачи, вступить в Восточную Пруссию». Как видно, основная идея плана Генерального штаба от 15 мая 1941 г. нашла свое отражение уже здесь.

Выдвижение главных сил Красной Армии к западу и государственной границе проводилось в строжайшей секретности, но его, конечно, нельзя было скрыть полностью. Немцам были неизвестны лишь подлинные масштабы того, что готовилось к востоку от германско-советской границы. Малополезную роль сыграло в этом отношении германское посольство в Москве, в особенности военный атташе генерал-лейтенант Кёстринг и военно-морской атташе капитан 1-го ранга фон Баумбах, которые оба проявили слабую информированность. Так, например, еще в марте 1941 г. Кёстринг считал специалиста по операциям с крупными танковыми соединениями генерала армии Жукова мало подходящим для поста «начальника Генерального штаба современной миллионной армии», поскольку полагал, что ему для этого «явно недостает умственных способностей» и он в остальном также проявил «относительно низкий уровень». Баумбах писал в Берлин дезориентирующие доклады, которые, видимо, побудили даже главнокомандующего ВМС гросс-адмирала, почетного д-ра Редера выступить перед Гитлером против Плана Барбаросса, так как он не мог усмотреть угрозы в Советском Союзе. Ведь Баумбах стремился внушить, что «военное отставание советских вооруженных сил от Германии» настолько велико, что даже при «самой напряженной беспрепятственной работе» его нельзя преодолеть и за годы. Потребуется, мол, по меньшей мере, десятилетие, «пока советские вооружения станут весомым фактором наряду с германским Вермахтом». Поэтому, гласил абсурдный вывод, Советский Союз даже при «продолжении нынешней войны в течение лет не в состоянии нанести удар в спину германской военной стратегии».

Замешательство вызывали доклады Кёстринга, который в силу недостаточной информированности приходил к неверным выводам. Когда в марте 1941 г. возник вопрос об оперативном использовании советских танковых соединений, Кёстринг, исходивший из общей численности не в 24000, а лишь примерно в 6000 танков, утверждал в «личной ориентировке № 4», что этого количества танков хватит в основном лишь для оснащения каждой из 200 пехотных дивизий танковым батальоном из 30 танков, так что создание, помимо этого, самостоятельных оперативных танковых соединений едва ли будет еще возможно. Под влиянием таких докладов Главное командование сухопутных войск не рассчитывало на использование сильных танковых соединений в широкомасштабных наступательных операциях, а по-прежнему считало танки преимущественно вспомогательным оружием пехоты, хотя танковые атаки с ограниченными целями и контратаки против прорвавшегося врага представлялись вполне возможными.

Поскольку немцы до 22 июня 1941 г. не распознали существования около 100 танковых и моторизованных дивизий, а предполагали наличие лишь 7 танковых дивизий и 38 моторизованных механизированных бригад, их после начала войны очень удивила масса танковых дивизий, которая стала им враз противостоять. «Вскоре выяснилось, что в распоряжении русских имеется намного больше соединений, чем предполагало ОКХ [Главное командование сухопутных войск] до начала восточной кампании», — отмечала 1-я танковая армия 19 декабря 1941 г. «На всем участке враг, очевидно, был все же сильнее, чем считалось в начале операции», — констатировала 3-я танковая группа уже 23 июня 1941 г. Удивление вызывало при этом не только количество танков и самолетов, которое превзошло все ожидания, но и качество советского оружия и материальной части. Хвалебных слов удостаивалось отчасти даже советское командование, которое было представлено, например, в оценке противника 3-й танковой группой от 8 июля 1941 г. как «чрезвычайно ловкое, энергичное и целеустремленное».

Признание разительной недооценки Красной Армии имеется даже в дневниках д-ра Геббельса, который 19 августа 1941 г. ретроспективно отмечал: «Мы, очевидно, совершенно недооценили советскую ударную силу, прежде всего оснащенность советской армии. У нас даже отдаленно не было ясного представления о том, чт'o имелось в распоряжении большевиков. Отсюда и наши ошибочные оценки…» Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды распространялся о том, насколько тяжело и без того далось Гитлеру решение напасть на Советский Союз, и добавил: «Но если заботы, которые при нашей неверной оценке большевистского потенциала пришлось нести фюреру, были уже столь велики и… так сильно напрягали его нервы, то что же было бы в случае, если бы у нас была ясность о полных масштабах угрозы!» Гитлер, добавил Геббельс, теперь очень негодует, «что позволил настолько ввести себя в заблуждение относительно потенциала большевиков донесениями из Советского Союза. В наших военных операциях нам доставила чрезвычайно много хлопот прежде всего его недооценка вражеских танковых и авиационных сил. Он очень страдал из-за этого. Имел место тяжелый кризис…» Известны высказывания из уст Гитлера, вполне подтверждающие это свидетельство. Так, в ставке фюрера 12 апреля 1942 г. Гитлер откровенно признал, что ошибся в оценке силы Красной Армии, заявив, что Советы «чрезвычайно замаскировали все, что касается их вооруженных сил. Вся война в Финляндии в 1940 г., как и русское вторжение в Польшу, осуществленное древними танками и оружием и плохо обмундированными солдатами, были сплошным крупным отвлекающим маневром, поскольку Россия в то время уже обладала вооружением, которое можно сравнить исключительно с немецким и японским».

Правда, последующие успехи Вермахта уже не позволили реально оценить ситуацию. Еще по оценке отдела иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск от 9 августа 1941 г. боевая мощь Красной Армии считалась исчерпанной, на значительные новые формирования больше не рассчитывали. «Отныне совокупных сил недостаточно ни для крупного наступления, ни для создания сплошного оборонительного фронта, — говорится там, — в отношении личного состава в обозримом будущем также должен быть достигнут предел.»