Чтение онлайн

ОУН, упорядоченную систему натуральных налогов. И далее, уже в 1945–1947 гг., когда влияние националистов на село вследствие мер НКВД ослабло, через членов партии и сочувствующих бандеровцы узнавали, где и в каком селе у какого хозяина что есть, что можно забрать так, чтобы не обозлить население. Отряды АК в Польше в годы Второй мировой войны стремились забирать прежде всего те продукты, которые предназначались для сдачи немцам, или же платить за еду деньгами, получаемыми по воздуху из Англии. По словам Бориса Соколова, «как раз в [советских] партизанских донесениях говорится, что население местное в Западной Белоруссии поддерживает польских партизан, — там еще было католическое население, белорусские католики, — потому что они никогда не грабят, не насилуют, не убивают и всегда платят за взятое продовольствие. В то время как советские партизаны и грабят, и насилуют, и убивают и никогда за продовольствие не платят, надо бы это дело изменить»[1429]. Хозяйственные операции АК и УПА переносились населением куда легче, чем хаотичные реквизиции красных. Методы обеспечения советских отрядов характеризовались словами партизанского командира Петра Вершигоры, которыми он описал поведение партизан своего коллеги Ивана Шитова: «“Мы тот отряд, что берет все подряд”, “Тетка, открывай шкаф. Мы на операцию приехали”»[1430]. Подчеркнем, что это описание не девиаций — грабежей, бандитизма и мародерства, с которыми партизанское начальство иногда на словах боролось — а повсеместно господствовавшей практики проведения хозяйственных операций. К чему она приводила, сказал тот же Вершигора весной 1944 г. в официальном отчете в УШПД: «Экономическое состояние районов, контролируемых УПА, более благоприятное, чем в советских [партизанских краях и] районах, население живет богаче и менее ограблено»[1431]. Ничего удивительного в этом факте не было: «корнем», «цементом», «зерном» партизанских формирований являлся «партсовактив», а также номенклатурщики, отличавшиеся, по оценке историка Михаила Восленского, крайней бесхозяйственностью, а также ленью и неуважением к работе[1432].

От непродуманной системы реквизиций нужно отличать разбой (хотя в случае с красными партизанами это иногда сложно). Диверсант Илья Старинов писал о том, что в 1945–1946 гг. ему довелось обезвреживать поставленные УПА мины: «Некоторое сходство между партизанской войной и партизанщиной, действительно, имеет место, но оно ограничивается только заимствованием некоторых партизанских приемов, политическим бандитизмом»[1433]. Если кто и заслуживал подобного ярлыка, то это были как раз подопечные Стари-нова — красные партизаны. Разница с бандеровцами настолько била в глаза, что ее заметили даже немцы, для которых все «лесные жители» по сути должны были представлять нечто вроде аморфной злой массы. В разведсводке расположенного в Здолбунове абвер-пункта «Украина» говорилось, что «УПА воюет не только против большевистской, но и против немецкой армии. Подразделения, в которые входят и конные отряды, хорошо вооружены и, в отличие от большевистских банд, хорошо дисциплинированы. С гражданским населением отряды УПА обращаются корректно. Грабежи караются смертной казнью»[1434]. Эта оценка подтверждается и внутренней документацией ОУН-УПА. Главком Повстанческой армии Дмитрий Клячковский («Клим Савур») уже 15 мая 1943 г. издал приказ, в котором перечислял «особо тяжкие преступления против украинского народа», которые могли караться лишением жизни. В перечень, помимо уклонения от военной службы, дезертирства и коллаборационизма и ряда других действий, входили вооруженные грабежи, присвоение имущества УПА, личной собственности граждан[1435].

Советские партизанские командиры и комиссары, а также их за-фронтовые руководители знали, что ордена и медали, чины и звания, должности в послевоенном госаппарате и номенклатурные пенсии они получат не за лояльное отношение к мирным жителям, а за взорванные партизанами поезда и мосты, убитых немцев. В том числе поэтому командиры партизан попустительствовали разбою среди своих подчиненных, да и сами в нем нередко принимали участие. Бандеровцы же, напротив, ставили перед собой прежде всего не военные, а политические цели, стремились пропагандой и собственным поведением влиять на сознание людей, чтобы способствовать национальной революции. УПА зависела от местного населения, а не от поставок и руководства Центра, поэтому повстанческие командиры вынуждены были не допускать разбоя со стороны своих подчиненных. Армия Крайова, столкнувшись с конкуренцией за влияние на народ со стороны других польских партизанских организаций, стремилась борьбой с криминалом не только в собственных рядах, но и среди населения легитимизировать себя в глазах поляков.

Помимо разбоя, для советских партизанских формирований было присуще распространение других дисциплинарных нарушений — пьянства, половой распущенности и сексуального насилия. В АК проблема потребления алкоголя в целом находилась под контролем, в ОУН-УПА пьянства не было на уровне явления, хотя встречались отдельные факты. Бандеровцы, помимо того, что не допускали злоупотребления алкоголем в собственных рядах, боролись с самогоноварением и пьянством среди мирных граждан. В отношении полового поведения партизан и повстанцев различия также заметны. В УПА и АК тоже встречались факты, описанные в данной книге в главе «Половая распущенность». В частности, определенной активностью, в том числе в отношении собственных связных, отличался главком УПА Роман Шухевич. Но это скорее были исключения. В «Организационных указаниях» СБ ОУН отдельно подчеркивалась необходимость для националистов и повстанцев быть сдержанным: «Мужчина-подпольщик не должен ходить к женщинам по личным делам. Если он идет к женщинам по организационным делам, то должен брать с собой свидетеля… Мужчина, которого деморализует женщина, будет наказан понижением в должности»[1436]. У красных же командиров наличие любовниц («ППЖ»), иногда сразу нескольких, было общепринятой нормой. Сексуального насилия против украинского населения в УПА, в отличие от советских отрядов, вообще не было. Ко всем уже названным причинам различий можно добавить еще одну небольшую деталь — в АК и УПА служили христиане, а не атеисты, как в советских отрядах. И традиционная и официальная христианская этика допускает убийство в качестве крайней меры; к пьянству же и разврату в христианских церквях выработано однозначно негативное отношение. Любопытно отметить, что курение было столь распространено в среде красных, что табак входил в перечень поставок УШПД. У бандеровцев же существовал тотальный запрет на курение.

Помимо названных внешних дисциплинарных нарушений, в советских партизанских отрядах было большое количество внутренних конфликтов. Михаил Наумов считал «отсталость руководства» важной причиной неудач борьбы в тылу Вермахта: «Все партизанские соединения и отряды Украины сосредоточены вместе, а действуют порознь. Склочничают, никакого взаимодействия, ни дисциплины, ни согласованности, бесконтрольность, безответственность»[1437]. Это было следствием одной из существенных особенностей советских партизан — их безыдейности, что вело к отсутствию спаянности. Если личные усилия не подчинены общей цели, то на поверхность выходит себялюбие, эгоизм и другие черты характера, провоцирующие ссоры в коллективе. Сталинские партизаны клялись в любви к «вождю народов», но не были убежденными сталинистами и марксистами. Этого совершенно не могли понять нацисты. Они ошибочно принимали царившую среди партизан вполне закономерную ненависть к наглым, злым и надменным захватчикам, сочетавшуюся с лояльностью к советской сверхдержаве, за проявление исступленного большевизма.

Самое главное отличие между УПА и советскими партизанскими формированиями заключалось в принципе организации этих военнополитических структур.

Советская партизанская борьба не была ни широким движением народных масс, поднявшим восстание в ответ на действия ненавистного режима, ни инициативой сплоченной группы политических единомышленников. Коммунистические партизанские структуры создавались по приказу сверху, функционировали по приказу начальства, и по приказу «ответственных товарищей» были распущены. Административно-командная система являлась сутью советского партизанского аппарата, начиная от Сталина и вплоть до командира отделения. Поэтому деятельность советских партизан (да и саму совокупность партизанских формирований) не совсем корректно называть «партизанским движением». Не называется же «движением» комплектование очередной дивизии Красной армии, массовое создание колхозов или учреждение какого-либо наркомата — несмотря на то, что при этом огромное количество людей активно перемещалось по территории СССР.

В связи с этим ловкой пропагандистской находкой сталинских функционеров являлось название штабов, руководивших партизанскими формированиями: «штаб партизанского движения». Хотя в названии заключен аксюморон, при использовании этих устоявшихся аббревиатур — УШПД, ЦШПД и т. д. — возникает иллюзия того, что эти учреждения были созданы в качестве надстройки широкой инициативы населения, находившегося в тылу немцев. В действительности же ЦШПД и УШПД были органами руководства советских спецподразделений.

Не совсем корректно называть советскую партизанскую борьбу и сопротивлением: отряды были сформированы еще до прихода немцев, т. е. тогда, когда сопротивляться было еще некому.

Люди в большинстве своем шли в партизанские отряды не добровольно, а либо по мобилизации, либо под давлением угрожающих жизни обстоятельств. Реальных добровольцев в советских партизанах было меньшинство. Важнее всего было то, что, в отличие от УПА, командный состав партизанских соединений также комплектовался по принудительному принципу. Рядовой состав советских отрядов вообще набирался как попало и из кого попало.

Системообразующим звеном в УПА, напротив, были добровольцы, конкретнее — члены ОУН, тоталитарной партии радикальных сторонников украинской самостоятельности. Эти люди еще в мирное время ушли в подполье, занимались терроризмом, шпионажем и другими опасными для жизни и здоровья занятиями. За независимую Украину националисты изначально готовы были умирать, и тем более убивать. Их идеологическая мотивация и сознательный выбор участия в вооруженной борьбе не подлежат сомнению. Испытав давление «снизу», почувствовав резкий рост протестных настроений населения, бандеровцы вышли из подполья. Как писал Петр Вершигора Тимофею Строкачу 27 февраля 1944 г., «на протяжении почти всего 1943 г. Волынь охвачена антинемецким движением, восстанием народа против немцев. Националисты возглавили его.»[1438] Практически весь командный состав УПА составляли члены ОУН[1439], большинство будущих офицеров УПА вступило в партию еще в довоенное время. Рядовые шли в УПА в основном по принудительной мобилизации. Более того, процент насильственно уведенных в лес был в УПА, возможно, даже выше, чем у советских партизан. Здравомыслящие селяне не особо желали поднимать руку на красного тоталитарного гиганта-победителя. Однако поиск и отбор призывников у националистов был далеко не формальным, а проводился через низовые структуры ОУН — партячейки в селах. Поэтому сотрудники или консультанты бандеровских «военкоматов» лично знали призывников многие годы. Это было хоть какой-то страховкой от проникновения в ряды повстанцев случайных людей. Попадая в отряд, молодые крестьяне оказывались под бдительным и неусыпным руководством своих фанатичных командиров. При этом постоянную идеологическую обработку рядового состава вели националистические политре-ференты, тоже зачастую активисты ОУН еще с довоенных времен. Дополнительному партийному контролю над Повстанческой армией содействовала состоящая из наиболее проверенных националистов бандеровская контрразведка — Служба безопасности (СБ ОУН), руководство которой комплектовалось из националистов с солидным партстажем. Целесообразно привести относящееся к 1945 г. высказывание одного из функционеров ОУН С. Янишевского. Хоть цитата и неточно передает факты, но зато отражает отношение функционеров ОУН и командиров УПА к собственным контрразведчикам: «Много пало у нас героев — как руководителей [ОУН], так и командиров и бойцов [УПА], но в пять раз больше передушили сами себя… Никто теперь из полещуков (жителей Полесья. — А. Г.) не хочет [независимой] Украины, так как у каждого полещука уже кто-нибудь задушен [СБ ОУН]. На что им теперь та Украина?»[1440] Именно кровавая оуновская дисциплина не позволяла междоусобным конфликтам в УПА приобрести характер повсеместного явления.

В АК же вообще не было массовых принудительных мобилизаций — и командный состав, которому в 1939–1942 гг. при вербовке никто не угрожал расстрелом, и рядовые шли сражаться в польские националистические формирования в целом добровольно.

Оказываясь же волей начальства и судеб во вражеском тылу, красные командиры пытались по возможности обеспечить для себя «комфортные» условия выполнения поставленных задач, сквозь пальцы смотря на такие же устремления своих подчиненных. В книге, опубликованной от имени генерала ГРУ Виталия Никольского, утверждается: «Различного состава, и количественного, и качественного, были группы [партизан], выходившие из тыла, но при всех условиях в лучшую сторону по дисциплине и организованности выделялись подразделения и даже целые партизанские части, которыми командовали офицеры разведки»[1441]. Дело обстояло как раз наоборот. Даже из общего числа советских партизан наиболее «веселой» жизнью, оборачивавшейся слезами для местного населения, отличались разросшиеся до размеров партизанских отрядов группы ГРУ (с весны 1943 г. — РУ ГШ КА) и 4-го управления НКВД-НКГБ[1442]. Связано это было не с какой-то по-особому злой волей начальников этих ведомств — И. Ильичева, Ф. Кузнецова и П. Судоплатова. Дело было в задачах этих отрядов, т. е. приоритетной концентрации на агентурной разведке и индивидуальном терроре, а львиную долю подготовительных мероприятий к теракту составляет все та же агентурная разведка. Как отмечали по итогам войны представители разведывательного отдела УШПД, «практика показала, что наиболее ценные разведданные могут дать отряды, имеющие своей непосредственной задачей только ведение разведки»[1443]. Это означало, что, если подчиненные штабов партизанского движения по долгу службы обязаны были постоянно что-то поджигать, взрывать, в кого-то стрелять, то их коллегам из двух других ведомств, наоборот, боевая и диверсионная активность была противопоказана. Она отнимала силы от выполнения основной задачи и, главное, привлекала недоброжелательное внимание оккупантов. Очевидно, не значилась в числе главных заданий этих групп и пропаганда. Все это провоцировало безделье, ведущее к «бытовому разложению». Кроме того, если ядро этих спецгрупп представляли собой люди, отобранные за линией фронта и приученные к порядку, то принятые в отряды добровольцы не всегда последовательно проявляли желание быть образцовыми партизанами. Безвестный бан-деровский подпольщик охарактеризовал их нелестно: «Местные отряды — это сброд, заданием которого является обеспечивать отряды едой, заниматься разведкой и безопасностью. Именно эти последние жгут села, грабят и убивают»[1444]. Но, подчеркнем, что все советские партизанские отряды — в том числе и диверсанты УПШД — по уровню бандитизма существенно превосходили УПА.

Внутренние отношения в красных партизанских соединениях — свары, драки, матерщина, мордобой, своеволие, доходящее до самодурства, многих командиров и комиссаров еще больше усиливают определенные параллели. Ассоциации возникают не с отрядами до одержимости пламенных герильеро и не со скрепленными уставщиной и корпоративными понятиями (обычаями) военными частями. На ум приходит другой тип вооруженной организации — уголовные банды, перед которыми в тот момент сообразно требованию ситуации вышестоящие главари поставили диверсионные или разведывательные задания. Причем речь идет не об общем эмоциональном восприятии, не о ярлыке, а именно о сущностной, психологической характеристике этих структур. На низовом уровне сталинской государственной машины в экстремальных условиях воссоздавались те же поведенческие нормы и правила, которые существовали на самом верху выстроенной «кремлевским горцем» пирамиды и в мирное время.