Чтение онлайн

Мне везет с парашютами, купол раскрылся безукоризненно, но проклятие Мильке продолжает действовать. Приземлившись между первой и второй линиями русского фронта, я был задержан русскими патрулями, шансов скрыться на открытой местности не было. И в этот раз, избежав расправы или скорого самосуда, я был доставлен в штаб некой части. Опять плен, какой уж по счету!

Меня не били и не угрожали расстрелом. На допросе мне ничего не оставалось делать, как, прикрывшись офицерскими погонами, раздувать щеки, корча из себя важную птицу. Сообщив русским о начавшемся наступлении, я не сделал для них открытие. На вопрос об отношениях немцев к войне, я льстиво ответил. большинство офицеров люфтваффе уверены, что русских не победить, и единственная надежда Германии – затянуть войну, надеясь на политический договор с Россией. Говоря откровенно, мой ответ не был далек от собственных заключений после оценки двух лет войны на востоке.

Похоже, что война для меня закончилась, меня отправляют в лагерь. Ехали сутки на север, преодолев километров шестьсот. Наконец, впереди показались пригороды крупного города. Мои предыдущие вынужденные краткосрочные общения с русскими позволили, выучит несколько десятков слов. По крайней мере, я хорошо понимал их брань, такую же жесткую, как немецкий язык, но более короткую с монгольским певучим колоритом, а также названия некоторых продуктов и слова команд. В разговорах караульных я услышал слово «Москва», его нельзя было ни с чем перепутать. Со мной конвоировали еще одного сбитого летчика – лейтенанта Коля. Неужели нас везут прямо в Москву – начали мы обсуждение своего положения.

– Нам отрубят головы, и выставят их на Красной площади, – мрачно пошутил Коль, – мы хотели вступить В Москву, теперь наше желание сбудется. Вот увидишь. Германия проиграет эту войну!

Но не столица русских была конечным пунктом нашего печального путешествия. Утром следующего дня нас привезли в крупную деревню, расположенную рядом с Москвой. Место, где нам предстояло вкусить весь ужас лагеря военнопленных, назывался Красногорский лагерь № 27. Охваченные колючей проволокой одноэтажные бараки стояли на берегу реки, называемой русскими Синичкой, рядом с плотиной. Нас с лейтенантом Колем поселили в один барак. Обрили наголо. Кормили сносно. хлеб, рыба, различные овощи и крупы, давали чай, сахар и мыло. Мыться даже заставляли, хотя в такую жару это было счастьем. В общем санитарную обстановку поддерживали как могли. Мы пробыли в лагере почти месяц, за это время в Красногорский лагерь поступило около тысячи человек, приблизительно столько же было отправлено в другие места, ведь наше место заключения оказалось пересыльным этапом, как называли его сами охранники. Нам выпала честь сидеть в лагере со многими офицерами и даже генералами, сам генерал-фельдмаршал Паулюс несколькими месяцами раннее был узником данного лагеря, но еще до моего пленения его перевели в иное место. Месяц мы практически бездельничали, и наше заключение скорее походило на дешевый курорт в провинции, только под охраной и за забором. еда, сон, мытье и медосмотры. Русские позволили вести мне дневник и дальше, наверное, в этом была их воспитательная задумка.

Мы стали свыкаться с подобным положением, больше всего страшила предстоящая пересылка.

– Если нас отправят в Сибирь, – стонал Коль, – мы попадем в гораздо худшие условия, там плохо кормят, а еще русские заставляют пленных тяжелой работой возмещать убытки, нанесенные войной.

Через месяц, заметив, что мы не проявляем каких либо признаков агрессии или неповиновения, нас стали включать в число небольших групп пленных, привлекаемых для различных работ по заявкам местных властей. Появилась возможность ненадолго покидать лагерь. Труд был неупорядоченный, обычно это происходило так. с утра на общем построении после переклички помощник начальника лагеря или другой дежурный старший офицер давал команду выделить столько-то благонадежных заключенных на очистку территории или ремонт дороги. Больше всего нам нравилось разгружать прибывшие в лагерь продукты. Несколько раз я попадал на железнодорожную станцию, разгрузка вагонов была трудной работой, но она напоминала о существовании другого мира, как бы вырывая тебя из оков плена, делала участником остальной жизни, напоминала о доме и уюте. Было щемящее тоскливо и одновременно радостно видеть, как прибывают или уходят поезда – там была свобода!

Через пару месяцев меня, лейтенанта Коля и еще нескольких немцев отвели во вторую лагерную зону, заведя в небольшую по сравнению с обычными жилыми бараками избу, больше похожую на бедный провинциальный школьный класс. Через некоторое время там появилось несколько человек немцев, называющих нас товарищами, они представились, одного из вошедших звали Вальтер Ульбрихт, ему было лет пятьдесят, другой, годившейся ему в сыновья, назвался Генрихом. Они начали с объявления, что вермахт разгромлен под Орлом, Белгородом и Курском и теперь отступает на запад – странно было слышать нотки радости по поводу этого от немцев, впрочем, я не поверил данному сообщению, мы собрали на центральном участке сильный кулак, чтобы так просто быть побежденными.

Нас в течение месяца еще несколько раз приводили во вторую зону лагеря, названной Центральной антифашистской школой. Мы слушали пропаганду без особой реакции, молча, без комментариев или вопросов. Нас пытались перековать, мы делали вид, что не понимаем, чего хотят «лекторы», так что успеха такая пропаганда явно не имела. Кроме этого, в первой зоне стала распространяться газета на немецком языке, созданная под контролем сталинской тайной полиции и администрации лагеря. В ней говорилось о создании Национального комитета «Свободная Германия», издавшего манифест, призывающий пойти против Гитлера, ведущего Германию к гибели. Моим самым близким товарищем по заключению был Коль, конечно, содержание газеты обсуждали все, но только с лейтенантом я мог быть предельно откровенным, не боясь осуждений со стороны коммунистов или фашистов.

– Как ты думаешь, под манифестом подписи нескольких наших офицеров – это сфабриковано русскими или они действительно нарушили присягу? – спросил я Коля.

– А ты еще надеешься, что германская армия сможет долго выстоять перед превосходящими силами противника? – ответил приятель по несчастью, почти процитировав газетенку. – Под Курском на каждых четырех километрах фронта дралась одна танковая дивизия, при плотной поддержке пикировщиков и штурмовиков, а русские остановили нас за неделю и теперь гонят на запад. Это конец, у нас нет больше сил и резервов сражаться и в Африке, и в России, это конец!

– И что же ты предлагаешь, присоединиться к комитету предателей?

– Я этого еще не решил, но власть Гитлера погубит страну, войну надо остановить!

Мои мысли блуждают, и я испытываю смятение. Точка зрения Коля наводила на размышления. Сотрудничество с русскими против Гитлера и войны – это измена родине или желание спасти Германию? Если Германия проиграет эту войну, то ее действительно надо прекратить как можно быстрее, пока вражеские солдаты не вступили на нашу землю, но если это произойдет, тогда надо сражаться до конца.

Была еще одна причина, по которой Коль пытался убедить меня служить русским, и как я понял, эта причина могла быть более действенна, чем политические изыски. Условия в Красногорском лагере были сносны, но нас не могли держать в нем вечно, лагерь был пересыльным, рано или поздно всех прибывших определяли в места постоянного заключения, о которых ходили ужасные рассказы. Страшнее всего было оказаться в бескрайней Сибири или на далеком востоке, откуда возвращение на родину невозможно. На ночь глядя, видимо вместо вечерней газеты или сказки перед сном, несколько лагерных балаболов причитали на весь барак вещая о голоде, морозах и жестоких наказаниях, придумываемых русскими для немецких пленных. Вас будут нещадно эксплуатировать и унижать, и вы будете мечтать о смерти как об избавлении от страданий. Я думаю, что эти рассказы специально поощрялись лагерной администрацией в целях скорейшего перевоспитания пленных в расчете, что самые слабые духом согласятся на сотрудничество. Выбор был не велик. сотрудничать с комитетом коммунистов и предателей или отправляться в производственные трудовые лагеря за Урал. По политическим убеждениям я скорее выбрал бы второе, чем измену, но каждый километр на восток удалял меня от Германии, мысли об этом выворачивали душу на изнанку. Там уж я точно не смогу помочь родине. Мы еще несколько раз говорили с Колем, наконец, приняв трудное решение. стать «оппортунистами» и пойти на мнимое сотрудничество с русскими и раннее переметнувшимися к ним немцами. Я также заявил товарищу, что буду использовать любую возможность вырваться на свободу, какой бы эфемерной не казалась эта возможность. Приятель ответил, что хоть и не станет коммунистом, но разделит судьбу пленных немцев до конца, пообещав впрочем, что не выдаст мое намерение ни в каком разе. Мы уважали выбор каждого и по-товарищески пожали друг другу руки. На следующий день мы заявили о желании сотрудничать с комитетом, а я стал продумывать все возможные варианты бегства.

Несмотря на огромное желание бежать, план мой был глуп и наивен, точнее. никакого плана и не было. Не получая достоверных сведений и анализируя только русскую пропаганду и рассказы недавно прибывших пленных офицеров, я знал что до ближайшей немецкой части более трехсот километров, и эти триста километров проходили через самый укрепленный и охраняемый участок территории противника. Я также знал, что если меня поймают, конец будет один – расстрел. Но надежда умирает последней. Если Коль не хотел бежать – это был его выбор, для того, кто не только надеется, но и активно действует, нет невозможного. Для начала надо было зарекомендовать себя перед лагерным начальством, а времени оставалось мало. Некоторые представители русской администрации были довольно общительны, от них мне удалось узнать, что офицеров из Красногорска переводили в Елабугу – где-то в Татарии, или в Горьковскую область, генералов – в Суздаль. До нас с Колем давно дошла очередь, и отправку можно было ожидать со дня на день. Работа коммунистической «Свободной Германии» в лагере не клеилась, среди моих соотечественников почти не оказалось предателей, даже среди тех, кто давно разочаровался в политике Гитлера. Ходят слухи, что русские отдельно от немецких коммунистов пытаются создать организацию из числа только немецких офицеров, основная идея которой будет. спасение Германии через заключение мира. Общаясь со своими «перевоспитателями» я подхватил эту идею. Немецкие солдаты не нарушат присягу и не перейдут на сторону коммунистов, но они будут прислушиваться к голосу старших по званию, даже если те находятся в плену у противника. Пытаюсь осторожно намекнуть, о необходимости выезда на линию фронта с целью призыва германских солдат к сдаче в плен. Кроме деятельности на «политическом» поприще активно привлекаюсь к работам в производственном отделении лагеря.

Наступила зима, холодная и снежная русская стихия, многие работы свернуты, в основном пленных привлекают для разгрузки топлива или очистки территории от снега. В это время русские активизировали пропаганду.

Утром 13 декабря мне, Колю и еще нескольким офицерам, среди которых был даже майор вермахта, приказали взять самые необходимые личные вещи и вывели из первой зоны. Все – подумал я. это конец, нас переводят в Татарию, прощай надежда вырваться из плена. Но нас повели не на станцию, а во вторую лагерную зону. Через некоторое время в барак, куда завел нас конвой, вошел русский генерал. Он прекрасно говорил по-немецки и казался образованным человеком. Впрочем, в моей голове давно рухнул нацистский миф о «недочеловечности вонючих» русских. Да, некоторые из них были очень жестокими, некоторые, особенно восточного типа, были далеки от западной культуры, но большинство русских казались достаточно благодушными и мудрыми. Среди них, особенно офицеров и гражданских специалистов были хорошо образованные люди. Особенно поражало качество русского довольствия и стремление к постоянной гигиене. Ну а жестокость – разве среди наших частей, особенно СС, мало головорезов, готовых на безжалостное убийство, не в бою – где это хотя бы оправдано, а в отношениях с пленными или мирным населением.