Чтение онлайн

В Можайск вернулись 17 октября уставшие, промокшие, с двумя ранеными и сразу в составе ополчения были переброшены под Бородино на линию обороны 32-й Сибирской дивизии.

Дождь перешел в снег, но распутица не закончилась. Здесь, на заснеженных бородинских холмах, в составе стрелкового батальона мне довелось участвовать в кровавой мясорубке последнего сопротивления наших войск под Москвой. С ходу мы заняли оборону, вступив в бой с бронетанковыми частями вермахта. К середине дня 18 октября от нашего батальона осталось отделение. Геройски погиб мой товарищ по отступлению Павел Сапрыкин, ведя беспрерывный огонь из того самого «вяземского» пулемета по танкам и пехоте противника, истекающий кровью он не оставил позиции пока сердце его не остановилось.

Отступать некуда, германские танки, прорвав оборону с юга, вышли в тыл наших позиций. Оборона пала, защищаться больше нечем. Гранаты и противотанковые выстрелы закончились, оставалось только погибнуть или попасть в плен. Как единственный оставшийся в живых офицер я отдал приказ рассредоточиться по окопам среди мертвых до наступления темноты, а ночью собраться и двигаться в сторону Можайска. Мы прекратили сопротивление, и нам повезло. немцы, не сбивая темп наступления, проехали по нашим позициям силами нескольких десятков танков в восточном направлении, живых не искали.

Стемнело, я собрал оставшихся бойцов, всего шестнадцать человек, кроме чудом уцелевших, было несколько тяжело раненых. Мы сделали носилки из шинелей убитых, взяли максимум боеприпасов и двинулись на Можайск, до которого было порядка десяти километров. Дорога была занята фашистскими танками. Нам удалось незаметно дойти до леса в районе деревни Псарево. Подойдя ночью к окраинам города, я выслал разведчиков, вернувшись, они сообщили, что в Можайске немцы. Дорога на восток, в который раз была отрезана. Мы вернулись в лес. Наступил период животного выживания. Продуктовые запасы быстро истощились, в питание шло все лесное, особенно клюква, костры жгли с большой осторожностью, без квалифицированной помощи начали умирать раненые. В начале ноября ударили морозы. Было решено совершить вылазку в Новую Деревню. Рано утром мы группой из восьми человек ползком вышли на опушку деревни. Я отправил двух разведчиков. Минут через десять началась перестрелка – значит, в деревне немцы. Вернулся только один, второй, успев бросить в гитлеровцев гранату, был застрелен. Преследуемые фашистами мы начали отступление. Неожиданно со стороны нашего лагеря послышались выстрелы. Неужели окружение? Нет, это по немцам открыли огонь привлеченные шумом партизаны. Оказывается, в районе Можайска действовала истребительно-диверсионная разведывательная группа штаба Западного фронта из десяти человек, они уже несколько дней знали о нашем присутствии, присматриваясь, кто мы. дезертиры или отряд, попавший в окружения. Это была хорошо подготовленная группа, имеющая связь со штабом. Мы не узнали их фамилии и званий, обращались они по именам, возможно вымышленным. В лесу была заложена база с запасами продовольствия, теплой одежды и боеприпасов, местонахождения которой мы также не знали – диверсанты боялись предательства в случае пленения одного из нас, но они снабдили нас всем необходимым, присоединив к своему отряду.

В огневое соприкосновение с противником мы старались не вступать. Нашей деятельностью стало разведка и наводка авиации. В течение первой половины декабря благодаря переданным отрядом сведениям о расположении фашистских войск были проведены две успешных операции. бомбовые удары по Ватулинскому аэродрому и артиллерийскому складу в Можайске. С 15 по 25 декабря после начала общего контрнаступления наш отряд совершил налеты на шесть деревень Можайского района, освободив их от оккупантов. 19 января обойдя Можайск с севера, мы встретились с войсками 5-й армии, и наша лесная эпопея закончилась.

Не знаю, чем бы обошлось наше присутствие на оккупированной территории, если бы мы не соединились с диверсионным отрядом, но к нам отнеслись объективно, без пристрастных проверок. В полку я числился «не вернувшимся с боевого задания» и у меня появился выбор – вернуться в 176-й ИАП или проситься в иное подразделение. Мне хотелось повидать маму, сказать ей, что я жив, и я написал рапорт с просьбой направить меня в осажденный Севастополь. Мне повезло, как раз туда переводилась одна из эскадрилий 7-го ИАП на МиГ-3.

В январе 1942 года с Тамани через Керчь, занятый нашим десантом, мы перелетели на аэродром Херсонесский маяк. Из-за нелетной погоды с января по май активных действий в воздухе не велось. Мне удалось совершить всего несколько тренировочных вылетов. Зато, несмотря на казарменное положение, получилось несколько месяцев пожить у мамы, чему я и она, несмотря на тяготы осадного положения, были несказанно рады. Трудно описать искреннюю радость нашей встречи. Привыкнув к артобстрелам или редким бомбежкам, к трудностям осадного города, голоду и светомаскировкам я, погрузившись в детство, подолгу слушал истории старушки – матери – бывшей учительницы русского языка и литературы. А мать, гладя мою уже начавшую рано седеть голову, вспоминала прожитое. Вспоминала только хорошее, светлое, что было в нашей семье. И я, как маленький ребенок, отрешившись от действительности, в который раз просил рассказать о том, как мы всей семьей, погрузив на старенький велосипед припасы, шли в лес или в горы на пикник, сопровождаемые постоянным спутником – псом Атосом. Придя на место, отец, выпив небольшую рюмочку коньяка или водки, как правило, занимался костром, а я и Атос шли собирать хворост. Наверное, тогда, забираясь на кручи отвесных холмов и видя красоту необозримых просторов вокруг, я и захотел связать свою жизнь с небом.

Мать продолжала рассказывать, наливая чай с сахаром из принесенного мной пайка, а я все вспоминал ушедшие картины детства, пока время не возвращало к суровой фронтовой реальности.

Надо сказать, Крымскому фронту и той роли, которую играл в нем Севастополь, первоначально отводилась значимая роль. Город регулярно снабжался с Кавказа военной техникой, боеприпасами, продовольствием и медикаментами, но конечно этого было недостаточно. В феврале – апреле авиация Севастополя пополнились всего несколькими СБ, МБР, Пе-2 и Як-1. Возможно, командование больше делало ставку на Крымский фронт, воюющий на Керченском полуострове, надеясь, что Севастополь и так выдержит.

3 апреля 1942 года меня зачислили в 6-й Гвардейский Истребительный Авиационный Полк, входивший в сухопутную группу ВВС ЧФ под командованием полковника Константина Иосифовича Юмашева. Севастопольская авиагруппа насчитывала порядка 70 исправных самолетов, из которых Мигов было всего три штуки. Понятно, что при таком количестве имеющихся МиГов я больше находился в резерве. Самолеты полка базировались на аэродромах. Херсонес, Куликово поле и Северная бухта, но МиГ-3 были только на аэродроме Херсонесский маяк. Пара МиГов находилась в состоянии готовности и поднималась по тревоги на поддержку истребителей «старых» типов постоянно прикрывающих порт. Новые самолеты берегли. Дежурили только опытные летчики.

В начале мая одним из транспортов пришло пополнение – 6 новейших МиГ-3, вооруженных двумя синхронными 20-мм пушками ШВАК, по слухам, их выпустили всего несколько десятков, распределив по гвардейским полкам. К скоростным качествам МиГа прибавилось мощное вооружение – вес снаряда почти сто грамм. Севастопольская авиагруппа стала насчитывать до ста пятнадцати боевых самолетов, но технику продолжали беречь до абсурдности, полетов на «свободную охоту» не производилось, бомбардировщики не преследовались, новыми истребителями прикрывался только город и порт, старые типы иногда летали на сопровождение штурмовиков. Конечно, летчики Севастополя не были трусами, как не были трусами пехотинцы и моряки – защитники города. Но чувствовалась некая обреченность и отсюда – пассивность. Большие надежды возлагались на войска Крымского фронта призванные прорвать осаду. А давление люфтваффе все усиливалось, по сведениям разведки в Крым перебросили целый авиакорпус для поддержки наземных войск Манштейна. Из-за воздушной блокады морских путей снабжение города критически сократилось. Решением командования самолеты авиагруппы все чаще стали привлекаться для боевых действий над морскими коммуникациями, этому способствовала наладившаяся погода. Опасаясь морских десантов и конвоев противника, наша авиация расширила зону действий от Днестровского лимана до станицы Приморско-Ахтарск – от Одессы до Кубани. 3 мая произошел крупный бой над Севастополем между группами из ЛаГГ-3, Як-1 и Bf-109, потери составили по три машины с каждой стороны. В составе звена я несколько раз вылетал на сопровождение разведчиков в район Азовского моря и на прикрытие наших кораблей, но воздушных боев не вел.

Крымский фронт стал. 8 мая немцы и румыны перешли в наступление, прижав наши войска к Керченскому проливу, надежды на помощь Севастополю рухнули как карточный домик. После 18 мая немцы сосредоточились против Севастополя. Мы почувствовали это по усилившимся авиаударам и по увеличившимся собственным потерям. 17 мая катастрофа произошла прямо на херсонесском аэродроме. На моих глазах раненый в бою летчик из 45-го ИАП, пытаясь посадить подбитую машину, врезался во второй Як и погиб, были повреждены оба самолета.

Рано утром 21 мая, вернувшийся одиночный ночной разведчик доложил об обнаружении в западной части Черного моря кораблей противника, возможно следующих из портов Румынии к Севастополю. Для сопровождения ударной группы бомбардировщиков выделили шесть новых МиГ-3. Взлетели в 5.00 в утренней дымке. Небо безоблачное, день будет ясным. Бомбардировщики идут с «большой земли», мы должны встретить их над морем между Алупкой и Севастополем.

В момент взлета наш аэродром был атакован истребителями противника, прорвавшимися сквозь прикрытие. Немцы часто нас прессовали. После взлета парами, держусь ведущего. Справа в хвост мне пристроился Мессершмитт. Стараюсь маневрировать, чтобы не дать немцу прицелится. Хорошо хоть успели набрать скорость, но на малой высоте МиГ инертный, чувствую – не уйти. В отчаяние, выжимая максимум из мотора, перевожу самолет на кабрирование. Мне повезло, немец отстает, спасает скороподъемность МиГа. Если бы Мессершмитт атаковал не в горизонте, а сверху с запасом скорости был бы мне «полный рот земли»!