Чтение онлайн

Папа всегда говорит: если что-то в горло попало, дыши через нос, тогда не задохнешься. Но сейчас я никак дышать не могу, даже через нос. Прикидываю на глаз дистанцию до двери. Если рвану, она меня не догонит. Но бежать не бегу, потому что поздно. Нина Петровна уже выкрикивает мое имя и указывает на меня пальцем. Все тянут шеи, глядят на меня с презрением — вот он, Саша Зайчик, сын врага народа. Я зажмуриваюсь, чтобы им в глаза не глядеть, и чувствую — знамя стало такое тяжеленное, что мне его никак не удержать. В ту же секунду знамя грохается на пол.

— Подними знамя, Зайчик, — говорит Нина Петровна, и когда я открываю глаза, она вовсе не на меня смотрит.

Мне это все почудилось. Она смотрит на последнюю парту и тычет пальцем не в меня, а в Вовку.

— Собакин, — говорит она, — расскажи-ка нам, в чем твоего папочку обвинили. Уж не во вредительстве ли?

Все поворачиваются к Вовке. Кто-то тихонько присвистнул. Я знамя быстро поднял с пола, а потом уже глянул на Вовку. Вижу, он медленно-медленно из-за парты встает, сверлит глазами Нину Петровну, а глаза у него такие же страшные, как тогда, в туалете для мальчиков.

— Мой долг сообщить вам, ребята, — говорит Нина Петровна, — что отец Собакина получил высшую меру наказания. Теперь понимаете, почему он так чудовищно себя ведет и почему наверняка был в сговоре с Финкельштейном. Как вы считаете, ребята?

Никто ахнуть не успел, как Вовка налетел на Нину Петровну. Хватает ее за горло и душит. Лицо Нины Петровны краснеет, глаза лезут из орбит, она хрипит и отбивается. Они врезаются то в доску, то в парты, то в учительский стол. Шум, грохот, переполох. Какие-то ребята кричат, Зинка даже плачет, но остальные хохочут, смешно им.

Я понимаю, что по правилам пионерам не полагается вмешиваться в драки, но тут дело серьезное, убьет Вовка Нину Петровну. Кидаюсь разнимать. Теперь уже мы втроем что-то орем, пихаемся, чуть не падаем, натыкаемся на парты. Наконец кто-то приводит Матвеича, он тоже за нас хватается, и мы боремся вчетвером. На шум учителя сбегаются, и скоро меня и Вовку волокут к директору, а Нина Петровна сзади тащится и во весь голос рыдает.

Нам велено ждать в коридоре, пока директор разговаривает с Ниной Петровной. Они, конечно, не разговаривают. Они ругаются. Слов не разобрать, только слышно, как директор что-то кричит, а Нина Петровна хрипит в ответ. У нее голос сел, наверно, оттого, что Вовка ее душил.

Мы сидим у двери на той же скамейке, где утром Очкарик директора ждал. Я тогда пришел за печатью, а Очкарик сидел тут, на этом самом месте, где я сейчас сижу, и строил планы, как ему попасть на Лубянку, чтобы с родителями повидаться. Надеюсь, что уже повидались.

Я краем глаза на Вовку глянул. Он, бедолага, в пол уставился и ногти грызет.

— Жалко твоего папу, — говорю, — наверняка он по ошибке попал. Бывает.

Вовка на меня ноль внимания, даже головы не повернул. Ну, это ясно, почему он так. Если бы моего папу расстреляли, я бы тоже взбесился. Только у меня в голове никак не укладывается, что Вовкин папа оказался врагом народа. Пока мы с Вовкой дружили, я у него дома тысячу раз бывал. Мне его папа очень даже нравился. Наш человек, советский, без дураков. Какой он вредитель? Хотя, с другой стороны, есть же такая пословица: «Дыма без огня не бывает». Мой папа ее часто повторял. Если кого-то арестовывают и, может быть, даже расстреливают, значит, есть причины. Наши Органы справедливые. Они в людей ни за что ни про что стрелять не будут. Хотя моего папу арестовали безо всякой причины. Чувствую, что запутался, ничего не понимаю. Вчера все было так просто, а сегодня — нет.

— Собакин! Зайчик! Давайте сюда! — кричит директор из кабинета.

Я встаю со скамейки, а Вовка сидит как вкопанный. Я его легонько хлопаю по плечу: зовут, мол. Ни с того ни с сего он как вскочит, хвать меня за воротник и шипит:

— Придушил бы я эту гадюку, если бы не ты. Строишь из себя героя, как твой папочка? Не поможет, вредитель. Будем тебя сейчас разоблачать.

Вовка отпихивает меня в сторону и твердым шагом идет в кабинет, но в дверях налетает на Нину Петровну. Та визжит с перепугу и пятится назад. Вовка на нее и не смотрит, идет себе мимо. Я вежливо жду, чтобы ее пропустить, но она ни с места, глядит на меня с испугом. Тут Сергей Иванович опять как рявкнет из кабинета:

— Ну где ты там, Зайчик? Не могу я с вами весь день валандаться.

Я пытаюсь зайти, как вдруг Нина Петровна выскакивает пулей из кабинета, чуть меня с ног не сбила, и бегом по коридору бежит. Я ей вслед глянул, плечами пожал и наконец вхожу.

За окном солнце, а у директора в кабинете темно. Приглядываюсь. На стене портрет Сталина, а под Сталиным, за столом, сидит Сергей Иванович и сердито на меня смотрит.

— Встань к стенке, Зайчик, — говорит, — рядом с тем хулиганом.

Встаю к стенке. Ни Вовка на меня не смотрит, ни я на него. Стоим.

— Сейчас я вам ситуацию по-простому обрисую, — говорит директор и поворачивается к Вовке. — Начнем с тебя, Собакин. Из-за твоего хулиганства придется мне объясняться с соответствующими органами. Чем это кончится, неизвестно. Я позволил тебе остаться в школе после того, как твоего отца арестовали, и никому ни слова не сказал, а ты? Нину Петровну за горло хватаешь.

— Гадюка она, — говорит Вовка.

— Будем считать, что я этого не слышал, Собакин, — говорит директор и переводит взгляд на меня. — Ну а ты, Зайчик? Твоего отца забрали на Лубянку. Думаешь, я не в курсе?

Я к стенке прислонился. Чтобы не упасть.

— Почему не прийти ко мне, не сказать: так, мол, и так, Сергей Иванович, желаю очистить себя от гнилого влияния моего отца. Хочу вместе со всей школой шагать к коммунизму вслед за великим Вождем, товарищем Сталиным.

Чувствую, Вовка на меня уставился, но головы не поворачиваю. — Пришел бы ты ко мне, — говорит Сергей Иванович, — я бы тебе разрешил выступить на пионерской линейке, отречься от отца перед лицом коллектива. Возможно, мы бы тебя даже в пионеры приняли. А ты что сделал? Прикидываешься, что ты такой же, как все?

Тут он как бабахнет кулаком по столу, даже телефонная трубка на аппарате запрыгала.

— Думаешь, можно скрыться от наших Органов? Целый день звонят из детдома для детей врагов народа. Что мне прикажешь говорить? Нету его?

Вовка почему-то за меня хватается, и только когда Сергей Иванович говорит: «Собакин, давай стул, парню присесть надо», я понимаю, что ноги меня не держат.

Вовка перетаскивает меня с пола на стул. Сижу, и такая тоска берет, не передать. Ошибся я. Не придет папа на пионерскую линейку. Точно теперь не придет.

Сергей Иванович вздыхает и почти ласково на нас смотрит.

— Эх, братцы, наделали вы дел. Избавились мы наконец от этого еврея Финкельштейна, может, Органам бы и хватило. А тут вы устраиваете такое безобразие. И того и другого в детдом отправляю.

— Финкельштейн не виноват, — говорит Вовка.

— Разговор окончен, — говорит Сергей Иванович, — он сам признался.

Директор подвинул какие-то бумаги, пробежал что-то глазами, что-то подписал, очки протер и только потом на Вовку прищурился.