Чтение онлайн

Говоря о приговорах 30-х годов и о том, как сегодня проходит правовая и журналистская реабилитация, часто обходят вниманием другой вопрос: какие мотивы были у тех, кто в то время защищал интересы правящего класса, то есть рабочих и крестьян? Как видятся те времена из сегодняшней России, где говорят о нарушении прав олигархов, которые некогда были привлечены к ответственности? Те, кто считает себя вправе судить, потому что он «слышал об этом», потому что ему знакомы люди, которые пострадали (а таковых было действительно много), должны, по крайней мере, спросить, за что именно они пострадали. Преступники, как правило, редко признают свою вину после отбытия срока. Тот, кто действительно хочет знать, как обстояли дела в то время, приложит гораздо больше усилий, чтобы узнать правду, чем те, кто попытался сделать это в свое время. Если вы хотите знать, что происходило в 30-е годы в Советском Союзе, придется изучать сохранившиеся с тех пор документы, связанные с процессом, а не только весьма ограниченные и редко публикуемые сведения, по которым начиная с середины шестидесятых годов практикуется «реабилитация».

18 мая 1928 года в Московском Колонном зале Дома Союзов было начато слушание «Дела об экономической контрреволюции в Донбассе» в отношении 53 работников горнодобывающей промышленности. Дело было заведено после серии аварий на шахтах треста горнодобывающей промышленности «Донуголь». Подсудимые были обвинены в том, что по поручению прежнего владельца они создали контрреволюционную организацию и провели акты саботажа. Расследование показало, что эта деятельность связана с указанием, выданным в 1920 году, т. е. после освобождения Донбасса, советом горнопромышленников.

Что изначально практиковалось только в индивидуальном порядке, происходило с 1922 года в рамках организации. Желаемая цель заключалась в том, чтобы нарушить работу таким образом, чтобы перекрыть Советской власти доступ к самым ценным местам добычи и сохранять их под наблюдением до возвращения бывшего владельца.

Сегодня, говоря об этих событиях, обычно подчеркивают, что дело раскручивалось под давлением председателя ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимова, который – как представлено – хотел перенести ответственность за технический дефицит на старых работников горной инженерии. Если читать совместное решение ЦК и ЦКК, становится ясно, что выводы были сделаны совершенно иные.

Пример Донбасса был характерен для состояния народного хозяйства того времени. Многие из вновь назначенных директоров играли в экономике только роль «плохих комиссаров». Из-за недостаточно высокого уровня технических и экономических знаний и отсутствия практического опыта они не имели возможности контролировать работу старых специалистов, не говоря уже о том, чтобы управлять ими.

Вместо того чтобы повышать уровень технической подготовки, многие, как правило, предпочитали слепо следовать составленным планам и предложениям. И новые – «красные» – только что закончившие обучение в университетах образованные специалисты сталкивались в общении с этими представителями старой интеллигенции с открытой враждебностью и не находили поддержки. Работа профсоюзных организаций инженеров характеризовалась выраженной кастовостью. Нередко во главе стояли те, кто был расположен к советскому режиму враждебно. Вот почему индивидуальные случаи саботажа не встречали должного сопротивления у инженеров и технических специалистов, которые выполняли свои обязанности добросовестно.

Не менее критическим фактором было включение массы трудящихся в управление производственными процессами, которое часто заключалось только в изнуряющей деятельности партийных организаций и работе по управлению персоналом.

Нередко те, кто был уволен за плохую работу, с помощью личных связей находили должность в других местах. Особенно проблематичными являлись последствия грубого бюрократического приема на работу и слепой реализации ошибочных решений центральных органов исполнительной власти и преувеличенный централизм. Логичным последствием стало то, что было принято решение о целом ряде мер улучшения работы со специалистами, квалификации главных экономических кадров, предъявлены требования улучшения производительности, интегрирования масс в управление производственным процессом, улучшения условий труда.

В этом контексте ясно, что позднейшая интерпретация событий, связанных с этим процессом, и последовавшая в результате этого реабилитация осужденных на том процессе сознательно создана для того, чтобы скрыть эти причины. Обратите внимание, что 30 из 53 обвиняемых признали вину. Десять из них лишь частично – но и это доказывает, что позднейшее развенчание этого процесса основывается не на фактических аргументах, а на идеологическом осуждении «сталинизма». Из одиннадцати осужденных к высшей мере наказания десятеро признали свою вину.

Четверо обвиняемых были оправданы судом, четверо приговорены к временному заключению. Все другие получили приговор в виде лишения свободы от 3-5 лет. Однако в текущем представлении «Шахтинского процесса» утверждается, что уравнивание причинения вреда по халатности и сознательного вредительства преследовало цель всеми средствами добиться признаний вины. Но ведь несколько подсудимых не признали свою вину, так что, очевидно, все происходило не так, как утверждают сейчас. Если кого и обвинять в неразборчивости, так это тех, кто отказывается анализировать события 30-х годов со всеми противоречиями, которые были характерны для развития СССР и социалистических государств в результате проведенной во время социалистической революции классовой борьбы. То, что здесь нет никакой коммунистической пропаганды, можно понять, если вспомнить, как классовые разногласия использовались силами контрреволюции в России и за рубежом.

Ранее уже было упомянуто о последствиях обоснованного отсутствия уверенности в «гражданских» специалистах. Если почитать журналы, выходившие в середине двадцатых годов, например: «Строительные работы», «Изобретатель» и «Рабочий-изобретатель», можно ознакомиться с проблемами, связанными с этим: в опубликованных статьях инженеров, ученых, технологов и изобретателей заметна атмосфера разногласий. Разгоревшийся в результате этого конфликт интересов хорошо описан профессором Мартенсом: «Опасность заключается в том, что тогда, когда требуется изобретательство, мы ориентируемся на общественное мнение, которое дает неправильную установку. Таким образом, мы даем каждому возможность представить, что он может быть изобретателем и что он имеет право на все связанные с этим званием льготы, хотя на самом деле не заслуживает их». То, что такие явления имели место, неоспоримо. Люди, одержимые идеей как абсурдных, так и дорогостоящих изобретений, существовали среди представителей всех классов, и не в последнюю очередь среди академических выпускников.

Но именно об этом идет речь: привилегированный класс технической интеллигенции старался оградить не только свою компетенцию, но и связанные с нею привилегии от других. Ведь широкое распространение технических знаний угрожало их особому положению. Выпускники советских университетов и обученные рабочие на заводах уже не смотрели в рот специалистам. В свою очередь, изобретения работников нередко отвергались. Это делалось в высокомерной, дискриминирующей манере. Зачастую изобретения были просто украдены. Для защиты интересов и идеологии специалистов была создана подпольная организация, известная как «Союз инженерных организаций» или «Промпартия».

Речь шла об уничтожении привилегий, вызванных многолетним разделением умственного и физического труда. Тот факт, что со стороны тех, кто хотел изменить положение дел, имелись перегибы, так же тесно связан с социальными последствиями этого шага, как и тот факт, что такие перегибы имелись и у тех, кто хотел остановить наступление на свои привилегии. Все это противоречиво отразилось на поведении тех, кто действовал в этих обстоятельствах. Уже упомянутый директор теплотехнического института Л. К. Рамзин, автор работ «Электрификация и теплоснабжение» и «Электрификация Приволжского района», активно участвовал в реализации плана ГОЭЛРО. В то же время он и члены «Союза инженерных организаций» воспользовались своими полномочиями в различных экономических руководящих органах, чтобы воспрепятствовать и помешать социалистической индустриализации.

В ходе публично проведенного в период с 25 ноября по 7 декабря 1930 суда было обнаружено, что часть членов Промпартии в дополнение к нескольким фактам подрывной деятельности участвовала в сговоре, касающемся перераспределения должностей в министерствах, который был расценен как подготовка к контрреволюционным актам.

Все восемь подсудимых признали свою вину. Пятеро из них, в том числе Л. К. Рамзин, были приговорены к смертной казни, но в конце концов смертный приговор был заменен 10 годами лишения свободы. Статья о Промпартии в Большой Советской Энциклопедии заканчивается так: «Судебный процесс Промпартия способствовал изоляции контрреволюционных элементов интеллигенции, сыграл значительную роль в переходе старой технической интеллигенции на позиции социализма».