Чтение онлайн

– Нет, без бойни не справимся, Феликс. А бойня будет. Большая и очень кровавая. Кому это нужно? Нам? Партии? Ленину?

Дзержинский усмехнулся.

– Ты знаешь, Иосиф, единственное, в чем я точно уверен, это в том, что Троцкому это не нужно вообще. У него с казаками и так проблемы. Именно ему как раз не нужно такой бойни, какую в Оренбурге устроили Ревкомы. Ему казаки в армию нужны.

– А кому нужно это, Яцек? Кому нужен террор в стране, кроме ее врагов?

После этих слов Сталин опять замолчал. Дзержинский повернулся к нему и, глядя в глаза, прямо спросил:

– Коба, ты тоже считаешь, что это нужно товарищу Андрею?

– Да, – взгляд Сталина был не менее прямым. – Я тоже так считаю. И уверен, что Лев думает так же. Иначе он никогда бы не высказался в своем послании столь прямо. Ведь он практически назвал товарища Андрея виновником происходящего. Лев очень нам доверяет, если позволяет себе делиться с нами такими мыслями. Особенно такими. Ты знаешь, что один брат у Андрея – бывший американский банкир, а другой – офицер Антанты? И самое интересное, что это мы его натолкнули на эту мысль, точнее, твой Наум Эйтингон. Таким образом, Льва даже нельзя назвать инициатором этой идеи.

– Ты думаешь в эту сторону? Почему? – Дзержинский вернулся за стол, сел и приготовился слушать. – Рассказывай, Иосиф. Ты ведь уже сделал какие-то выводы. Так что слушаю тебя, дорогой.

Иосиф Виссарионович вздохнул и, достав чистый лист бумаги, написал на нем семь вопросов, которые до этого задал себе, после чего положил рядом шифрограмму Троцкого и еще раз, теперь уже вслух, изложил свои мысли по поводу Красного террора, Каплан, эскалации Гражданской войны, убийства царской семьи, казачества. Закончил он мыслями о самоуправстве Свердлова и про то, к чему все это ведет.

– Теперь посмотри на вопросы Троцкого, Феликс. Эти вопросы те же, что задаю и я. Конечно, другими словами и по-другому расставлены акценты. Но это и правильно. Разница только в том, что Лев задает эти вопросы с чисто практической точки зрения. Ему мешают казаки. Он против решения этого вопроса военными методами, начал искать путь и натолкнулся на это все.

Решив, что Наркома национальностей это касается в первую очередь, Лев и написал вот это письмо. Кроме того, он знает, что здесь ты и что я обязательно тебя ознакомлю с его депешей. Может быть так, что мы не правы?

Сталин встал, прошелся по комнате несколько раз явно в сильном волнении, потом вернулся и, сев, обратился к соратнику:

– Феликс, неужели мы, и я, и Лев, правы? Что же тогда делать? Как ты думаешь?

Феликс Эдмундович встал со стула и подошел к карте Пермской губернии, висящей на стене. Долго и очень внимательно изучал он изгибы Камы, думая о том, что жизнь – как эта река, такая же извилистая, местами глубокая, где-то мелкая. Где-то берега этой извилистой реки были в крови, а на каких-то участках берега будущей весной появятся цветы. Потом он поймал себя на мысли, что он думает совершенно не о том, о чем нужно, и усмехнулся, поймав себя на мысли, что на Каму надо периодически посматривать. Думать помогает.

«Почему не о том? Как раз о том, о чем надо, и думаю. Только тут уже не надо думать, выводы сделаны и выводы правильные. Пора делать», – подумал он про себя. Еще немного постоял у карты, а потом, повернувшись к Иосифу Виссарионовичу, сказал:

– Ты прав, Коба, и Лев тоже прав. Это я неправ. Проглядел, недодумал.

– Если бы только ты, Феликс. Я тоже недоглядел, да и Лев от ответственности не отказывается. Так и пишет, что мы виноваты и должны отвечать за наши поступки. Надо срочно принимать контрмеры, и очень быстро, иначе эти «братья» нам устроят такое, что за сто лет не разгребем. Ты согласен, Яцек?

Сталин внимательно смотрел на Дзержинского. Сейчас все зависело от того, что скажет главный чекист страны Советов.

– Если мы виноваты, то нам и выправлять положение. И вы оба правы в том, что Владимира Ильича не нужно ставить в известность. Партия сейчас не настолько сильна, чтобы справиться с ситуацией без Ленина. Ильич болен, он еще не оправился после ранения, такое известие может дорого нам обойтись. Мы сами все исправим. Что по этому поводу думает Лев?

– Думаю так. Я отправлю Льву шифрограмму, в которой попрошу его приехать сюда. Приедет, все и обсудим.

– Не так. Надо по-другому делать, – Феликс Эдмундович прервал Сталина. – Все слишком явно. Сделаем так. У меня на данный момент дел в Перми нет. Коба, ты пока и без меня справишься. До того момента, как нам надо будет устраивать ложный мятеж, я тебе не нужен. Вот я и поеду в Москву. Заодно и доложу Владимиру Ильичу о том, как мы тут справляемся. Передам ему твое письмо. А ты напиши об этом Льву, мы с ним по дороге где-нибудь встретимся. В Казани, например. Мне по дороге, а ему войска нужны. Давай в Казани. Там все и обсудим. Я передам ему твои слова, все при встрече и решим. Согласен?

– Хорошо, Феликс Эдмундович, я согласен. Ты понимаешь, что возникшую проблему надо решать радикальным путем? Иного выхода нет, и надежда здесь только на тебя. Я слышал, что у товарища Андрея туберкулез в тяжелой форме, ты в курсе этого?

Железный Феликс понял, что именно сейчас надо принимать решение. Решение, которое может привести в могилу не только товарища Андрея или его самого, но главное, что это решение так или иначе отразится на всей партии. Он всегда думал только о Революции, о том, что нужно партии, и практически никогда о людях. О людях Дзержинский начал задумываться в Царицыне, во время совместной работы со Сталиным. Поработав с Иосифом, решавшим практические вопросы, чем он выгодно отличался от партийных крикунов и теоретиков, Феликс Эдмундович начал понимать, что все, ими затеянное и выполненное, сделано не только для Революции или для партии, но и для людей. Но главным было то, что все это делалось людьми.

Феликс Эдмундович в последнее время периодически задумывался о той грани, где заканчивается Революция и начинается бардак, разруха и напрасный террор. Сам еще этого не осознавая, Железный Феликс уже перешел на сторону «хозяйственников», и фактически ему оставался только один шаг, чтобы оторваться от партийных «болтунов-теоретиков».

Этот шаг он и собирался сделать.

Выбора особого не было, ибо то, что делал Свердлов, а сомнений в том, что это именно так, у Дзержинского не было, можно было назвать всего одним словом – контрреволюция. За это товарища Андрея следовало расстрелять, но для Ленина это было бы сильнейшим ударом. Он любил, уважал и очень доверял Свердлову, несмотря на все его недостатки.

Для Железного Феликса было важно одно – лишь бы ВЧК, ее приемы и подходы достигали главной цели – разложения и разгрома контрреволюции. И в данном случае был необходим переход от массовых ударов к тонким изысканиям в контрреволюционной среде и, главное, хирургически выверенная операция по удалению раковой опухоли.

Он не имел права беспокоить Ленина, а значит, надо было действовать самому для общего блага и партии и Революции.

Сейчас надо было сделать выбор. Дзержинский усмехнулся. Он было подумал, что выбор уже сделан, а оказалось, что это совершенно не так. Именно сейчас надо было принять решение и потом следовать этому решению во что бы то ни стало. Так или иначе, но назад пути уже не будет, невзирая на то, что он сейчас ответит Сталину.