Чтение онлайн

Юноша помимо воли содрогнулся от внезапно подступившего страха. Он ждал этого. И это случилось, сковав сердце холодными тисками. Каземат уже казался таким желанным, бесконечное ожидание смерти таким привычным.

— Выходи, — властно произнёс один из пришедших.

Преодолевая страх, Эрл вышел, пригибаясь и впервые за время прошедшее после суда смог распрямиться в полный рост. Он пытался разглядеть пришедших, но узнавал только силуэт тюремщика. Второй, в сером балахоне с низко накинутым капюшоном, своей загадочностью и мрачным спокойствием вызывал невольный ужас.

— Пошёл, — распорядился человек в балахоне.

Эрл решил, что это палач, сопровождавший в последний путь тех, чей час настал.

Юноша пошёл за худым долговязым сгорбленным годами и такой жизнью тюремщиком, освещавшим путь. Человек в сером балахоне двинулся следом. Неверный свет выхватывал по обе стороны тёмного со сводчатым потолком коридора кованые решётки, приникшие к ним бледные измождённые неопрятно заросшие лица, гноящиеся глаза наполненные безумием, любопытством или страхом. Вслед неслись редкие выкрики:

— Куда вы его ведёте?

— Эй, помолись там за меня!

— Выпустите меня отсюда!

Определить время суток получилось только в тюремном дворе, обнесённом высокими стенами. Судя по меркнущему полумесяцу, приближалось утро — раннее промозглое и сырое. До рассвета ещё далеко, но звёзды уже начали блекнуть. От стен, как и в каземате, пахло сыростью, но свежий воздух кружил голову, в глазах всё плыло, а звуки, отражённые каменными стенами, казались особенно чёткими.

Во дворе стояла повозка в виде большой деревянной клетки, запряжённая двумя понурыми старыми клячами, отвёзшими навстречу с богами только им ведомое число узников, да может быть ещё человеку в балахоне.

Он приказал Эрлу сесть в клетку. И вновь в сопровождении тюремщика скрылся за низенькой дверью.

Постепенно клетка набилась оборванными заросшими вонючими напряжённо молчащими сидельцами, зыркающими по сторонам острыми как отточенное лезвие кинжала взглядами. К тому времени, как привели последнего, уже полностью рассвело. Из низких тяжёлых туч, затянувших всё небо, посыпал мелкий холодный дождь, поливая давно немытые тела узников, уставшие спины лошадей, мощёный булыжниками двор.

Неизвестный в балахоне несильно хлопнул ладонью по облезлому крупу ближней к себе унылой лошади, и та, низко опустив голову, покорно пошла, заставив двигаться вторую. По булыжникам тюремного двора застучали подковы и колёса. Стража заблаговременно распахнула ворота, выпуская сидельцев из мрачных объятий неволи. Лошади безошибочно шли по привычному пути, человек в сером балахоне держал провисшие вожжи и шёл рядом с повозкой. Следом со двора выехали четверо вооружённых всадников сопровождения.

Узники с тревогой осматривались, пытаясь понять, куда их везут, лица многих выражали отчаяние, они уже догадались: эта пустынная с утра, неширокая, с похожими друг на друга невысокими каменными домами улица вела от тюрьмы на одну из городских площадей. Там часто совершались казни незнатных жителей.

Те, кто по воле богов происходили из знатных семей и по злому умыслу или невольно совершали нечто, за что полагалась смертная казнь, покидали этот мир на другой площади. Боги захотели так, чтобы люди были неравны не только в рождении, но и в смерти.

Лошади продолжали неспешный путь, минуя проулки и неширокие перекрёстки. Теперь уже никто не сомневался, в уготованном им наказании. Улица постепенно наполнялась проснувшимися горожанами, им этот день должен принести что-то новое или не принести ничего, закончившись, как и многие другие. Но не для ехавших в повозке. Для них этот день закончится, едва начавшись. И больше не будет других дней и ночей. Не будет ничего…

При виде узников на лицах одних прохожих проступал испуг, они старались побыстрее убраться прочь. Лица других, наоборот, преисполнялись любопытством и даже злорадством. Они шли следом, образовав за повозкой целую процессию. Откуда-то появились хмурые типы. Шныряя в густеющей толпе, они ловили последние указания и наставления приговорённых. Слышались короткие реплики:

— Рябого ростовщика на нож!

— Сделаем!

— Добро поделить поровну между всеми!

— Хорошо!

— Передай жене и детям, что я люблю их!

— Передам!

— Помолитесь за меня!

Человек в балахоне никак не реагировал на это. Он был спокоен и даже торжественен, укрываясь под просторными одеждами. Сопровождавшие повозку вооружённые всадники сохраняли молчание и равнодушие ко всему.

Постепенно процессия выехала на площадь, где уже собралась пёстрая толпа зевак, прослышавшая о предстоящей казни и готовая посмотреть на неё. Она окружила деревянный эшафот, где одиноко и пугающе стояла невысокая плаха с торчащим в ней топором с широким лезвием и длинной рукояткой почерневшей от частого употребления.

При виде повозки толпа заволновалась, зашумела, все хотели увидеть приговорённых. К скопившимся на площади присоединились прибывшие с узниками. Гул усилился. Две клячи равнодушно остановились у самого эшафота. Стражники, оставаясь верхом, встали у повозки, окружив её, не позволяя никому приближаться.

К человеку в балахоне подошли два дюжих молодца, обозначили полупоклон, а тот торжественно снял просторные одежды, открыв красный колпак с прорезями для глаз, короткую куртку красного сукна, штаны того же цвета, обтягивающие мощные ляжки и икры. Лишь невысокие сапоги из воловьей кожи на грубой толстой подошве были черны. Палач величаво и не спеша поднялся на эшафот, подошёл к плахе, положил правую руку на рукоять топора, левой подбоченился и замер.

Опять зарядил дождь.

Откуда-то появился глашатай в шапочке-беретке с тремя соколиными перьями, поднялся на эшафот, развернул небольшой свиток, громко зачитал имя приговорённого и замолк. Дюжие молодцы вывели из клетки этого человека и сопроводили на помост.

Казнь началась.

Некоторые из приговорённых от страха теряли самообладание и способность идти. Их тащили волоком. На помосте каждому заламывали руки и волокли к плахе. Потом глашатай зачитывал все преступления, совершённые злодеем, и приговор: отрубить голову. Палач делал быстрый взмах. Бедняги не в силах сдерживаться издавали короткие наполненные страхом предсмертные вопли, проносящиеся по площади. Сухо тюкал топор, входя в плаху, в толпе прокатывался вздох ужаса, глухо стукалась о доски эшафота отрубленная голова. Палач поднимал её за волосы и показывал жаждущей зрелища содрогающейся толпе. Некоторые головы моргали, расслабляющиеся лицевые мышцы отекали, рот открывался, вываливался язык. Зеваки в ужасе охали, а молодцы сбрасывали истекающее кровью, агонизирующее тело с помоста. Туда же летела голова. От этого места толпа отхлынула подальше, толкая спинами стоящих позади, желающих рассмотреть всё подробнее.

В отупелом оцепенении Эрл ждал, когда произнесут его имя, глядя как пустеет постепенно клетка, слушая плотоядные и в то же время наполненные ужасом вздохи толпы, слыша последние вопли казнённых, удары топора, обрывающие их. Он пытался молиться, но все молитвы словно вылетели из головы, остались лишь какие-то разрозненные обрывки.

И вот громко и властно глашатай выкрикнул:

— Эрл Сур, колмадориец!

Дверца в который уже раз распахнулась.

Один из молодцев в распахнутой на широкой волосатой груди красной рубахе с закатанными по локоть рукавами открывающими волосатые мощные руки с брызгами свежей крови, властно повёл лысой шишковатой головой. Рябое скуластое лицо ничего не выражало. Рыбьи глазки под воспалёнными красными веками с белёсыми ресницами глядели равнодушно. Он много раз проделывал эту работу и давно привык к ней.

Эрл вышел из клетки и сопровождаемый молодцами сам пошёл на эшафот. Как только поднялся по поскрипывающей лесенке, ему тут же заломили руки, вывернули суставы, заставляя опуститься на колени, поволокли к плахе, уронили в лужу крови с бьющимися дождевыми каплями, разбавляющими красную жижу. Подошвы грубых сапог молодцев ещё больше развозюкивали её.

Положив голову на плаху, Эрл почувствовал щекой липкую, ещё тёплую влагу. Невероятно скошенным глазом удалось рассмотреть кусочек пасмурного неба, заслоняемый подручными палача. Ему казалось, сердце от ужаса вот-вот лопнет, а неудобно вывернутая шея напряглась, как и тело в ожидании последнего удара. Сквозь стиснутые зубы Эрл завыл в страхе, задёргался, но дюжие молодцы знали своё дело.