Чтение онлайн

Он ведь и правда был ни при чем. Не виноват в том, что смастерил его именно Семен Вялый. Он, этот кноп, был сам по себе и… может быть, он и правда был живой. По-своему… Тоже что-то чувствовал, чего-то хотел, чего-то боялся…

– Не бойся… – хмуро сказал Гриша. – Не брошу…

Он решил, что завтра поднимется на марс и привяжет кнопа под решетчатым настилом. Никто его, маленького, там и не заметит. Пусть живет плетеный головастик на высоте, смотрит оттуда на океан. Это будет его судьба…

Месяц почти утонул, светились только два медных кончика. Будто сами по себе жили в темноте.

Кто-то подошел, стал рядом с Гришей.

– Я посылал за тобой матроса, да он не сыскал, – сказал Николай Константинович Гарцунов. – Я уж затревожился: не случилось ли чего.

«А вы его, матроса-то, отхлещите, как Вялого…» – чуть не вырвалось у Гриши. Но он только повел плечом.

– Что ты здесь делаешь? – помолчав, спросил Гарцунов.

– Стою…

– Да… Я вижу, у тебя несладко на душе, не так ли?

Гриша опять повел плечом. Гарцунов сказал с задавленным недовольством:

– Ты все-таки ответь… когда спрашивает командир.

– Я не знаю, что отвечать… Ну да, несладко… – и чуть не добавил: «Ну и что дальше?»

– Не знал я, что у тебя столь чувствительная натура… Видимо, я виноват: взявши в плавание, не уделял тебе должного внимания, мало беседовал с тобой… – скомканно выговорил Гарцунов. – Учту на будущее…

– Не надо… Николай Константинович… – Секунду назад Гриша не думал говорить такое, и вдруг вырвалось само собой.

– Что… не надо, Гриша?

– Учитывать это… будущее… Я ведь все равно не пойду в Корпус.

– Вот как? – помолчав, сказал командир брига.

Гриша то ли выдохнул «да», то ли просто вздохнул. Во рту с утра оставался еще слабый запах мяты.

– А позволь узнать, отчего такое решение? – вполголоса спросил Гарцунов.

– Я… не знаю, как сразу объяснить. От многого…

– Понимаю… Это многое накопилось и теперь превратилось в опасение. Ты признался вчера, что у тебя после шквала явился страх перед океаном… Но ведь это преодолимо. Сперва такое случается иногда и со взрослыми моряками, а потом приходит привычка. Главное в море – делать свое дело, и страх пропадает. И у тебя будет так же. Ты же не трус…

– Я про тот страх теперь и не думаю. Не в нем дело…

– Так в чем же?

– В том… что было сегодня, – через силу сказал Гриша.

Капитан помолчал, стараясь (или делая вид, что старается) со всей серьезностью проникнуть в Гришины слова. Наконец сказал:

– Ну… а что такого случилось сегодня? Наказали матроса, который совершил воровство. Это было необходимо. Кстати, заступились как раз за тебя. Ведь именно ты пострадал от этого шельмеца…

– Но я же просил не делать этого! Я не хотел… чтобы из-за меня…

– Мало ли что ты просил, голубчик. Дело не только в тебе… Не знаю, поймешь ли ты меня, но попробуй… Есть законы, которые регулируют отношения в разных сообществах. И в нашем, корабельном, тоже. А ежели прощать человеческие подлости, сообщество рассыплется…

– А вот так… с человеком поступать…

– Что? Говори…

– Тоже подлость… – выговорил Гриша, понимая, что может обрушить на себя командирский гнев.

Гнева не было. Гарцунов помолчал и сказал с печалью:

– С такими убеждениями, Булатов, вам следовало записаться в декабристы. Но вы опоздали почти на тридцать лет…

Гриша молчал, с натугой вспоминая, кто такие декабристы. Гарцунов проговорил уже иным тоном:

– Мне кажется, дело тут в другом. Гардемарин Невзоров недавно рассказал мне о вашем споре. Он объяснил тебе, что в Корпусе к кадетам применяют иногда те же меры воспитания, и ты будто бы испугался…

Гриша не сдержался, хмыкнул со злостью.

Гарцунов продолжал:

– Бояться не следует. При должном прилежании и поведении ты никогда не подвергнешься таким мерам…

– Невзоров ничего не понял, – устало сказал Гриша. Он смотрел, как медные рожки месяца прячутся за горизонт. Было душно, звезды сделались тусклыми.

– Так чего же не понял Невзоров? – с мягкой настойчивостью подтолкнул разговор капитан.

– Он подумал, что я боюсь за себя… Ну да, я за себя, только… не того, что станут бить… Уж как-нибудь стерпел бы, наплевать… Я испугался иного…

– Чего же?

– Того, что… – Гриша проглотил комок и будто шагнул за борт. – Что меня там сделают таким же, как вы…

– Я?! – как-то по-мальчишечьи удивился Гарцунов.

– Не вы один, а вообще… господа офицеры…

Он снова был готов к командирскому гневу, и снова гнева не было. Просто Гарцунов опять перешел на казенный тон:

– Чем же, Булатов, не угодили вам офицеры брига «Артемида»?

– Я не про бриг, а про всех… Не хочу, чтобы меня тоже научили… отдавать такие приказы, как сегодня…

– О-о-о… – протянул Николай Константинович. – Это уже глубокие суждения. Целая философия…

Гриша слышал о том, что такое философия. Доктор как-то объяснял в одной из бесед про ученых. Но сейчас Гриша приподнял плечи и сказал:

– Не знаю…

– При такой философии стать офицером во флоте или в армии, конечно же, невозможно. Командиром может быть лишь тот, кто умеет при необходимости подавить в себе жалость к подчиненным. И не только в случае, как сегодня, это как раз пустяк. Иногда приходится посылать на смерть сотни, а то и тысячи людей. А как иначе?… Иначе – поражение и бесчестие… Ты, по-моему, слышал в кают-компании разговор о командире фрегата «Рафаил»?

Гриша помолчал и кивнул – вспомнил.

– Стройников был блестящий офицер, – сказал Гарцунов. – С немалыми заслугами и отличиями. Но в тот несчастный для себя день, когда фрегат окружила турецкая эскадра и не было пути к спасению, он не проявил должной твердости. Матросы заколебались, и Стройников не посмел отдать приказ, чтобы, сцепившись с вражеским кораблем, взорвать фрегат… За что и лишен был судом и государем наград, званий и дворянства…

Грише стало жаль Стройникова. Почти как Вялого…