Чтение онлайн

В камере с ним оказываются более «продвинутые» преступники (с более промытыми мозгами), и эти люди свирепо нападают на него, вероятно, вымещая на нем месяцы собственных страданий. Его обвиняют в том, что он – «закоренелый империалист, отказывающийся признать свои преступления».

Физические страдания продолжаются:

Историю таких пыток излагали в последние годы много раз. Переломный момент откладывается, человек может месяцами ничего не признавать. Но в конце концов – после многих месяцев или лет такого существования – происходит подлинное крушение здания личности, существовавшего до ареста. Достаточно странно, что внезапная доброта со стороны судей помогает сломить сопротивление и вызывает у жертвы регресс к детскому уровню. Само признание может быть поверхностным, но тюремщики это знают и, вбив этот клин, настойчиво загоняют его все глубже в личностную интеграцию, пока она не расколется и не разрушится. Одна жертва сказала: «Они создают шпионскую ментальность. То, что вы выдумали, становится реальностью. Если вы признались, что передали сорок шпионских сообщений, в следующий раз вы скажете, что передали пятьдесят. И эти пятьдесят становятся для вас реальностью».

Слишком болезненным оказывается сохранение прежних стандартов правды и лжи, справедливости и несправедливости. Легче принять предложенные стандарты, сказать: «Да, я шпион, преступник, враг народа. Я заслужил то, что вы мне даете. Вы правы, а я не прав. Вы – великие и справедливые судьи. Я – ничто». Священник-миссионер в Китае после тяжких мук заявил, что действительно был шпионом, обученным в миссионерской школе для поездки в Китай, чтобы заниматься шпионской деятельностью под прикрытием религии, его локальная миссия – шпионская организация; Ватикан – главный шпионский центр; вся его жизнь была направлена против интересов китайского народа.

Такого разрушения старых привычек и чувств достичь крайне трудно, но возможно (по крайней мере, во многих случаях). Чтобы перевернуть укоренившиеся убеждения и ценности, требуется время и катастрофические страдания. Беттельгейм рассказывает о своей собственной многомесячной борьбе за сохранение чувства Я в концлагере в Бухенвальде. Он повторял: «Эти муки происходят с моим телом, а не со мной». Но даже Беттельгейм проводит временн́ую границу сопротивления примерно на рубеже три года. Более старые заключенные часто становились жалкими рабами нацистских тюремщиков; соглашались с их проповедями, даже искали кусочки их одежды, носясь с ними как со священным фетишем [414] .

Таким образом, получается, что в условиях тотально контролируемой внешней среды, максимального давления на индивида, личность (или важные ее области) может быть перевернута вверх дном. Еще не известно, сможет ли тот, кто в конце концов бежит из обстановки принуждения, когда-либо полностью восстановить свои предыдущие системы убеждений и ценностей.

Некоторые исследователи развивали ту точку зрения, что эти крайние трансформации обусловлены действием трех сил: слабости, зависимости и страха [debility, dependency, dread]. Эта «теория DDD » утверждает, что интенсивное и одновременное действие этих сил раньше или позже сломит любое сопротивление предложениям мучителей [415] . Вероятно, теория должна больше подчеркивать утрату обычной социальной опоры и полную инверсию социальной системы, ситуации и ролей, в которых находится жертва [416] .

На рисунке 6 делается попытка обобщить данные различных исследований социального стресса и давления на личность. Видимо, происходит следующее: обычно стрессовое изменение в социальной ситуации сначала вызывает реакцию дезорганизованного типа, возбуждение некоторых «внутренне аномальных» механизмов. Под воздействием внезапной болезни, потери работы, тяжелой утраты или ареста индивид вполне может чувствовать себя подавленным, дезориентированным, он может начинать защищаться или отрицать несчастье. Когда давление возрастает (как на жертв нацистов или в первые месяцы заключения), сопротивление увеличивается. Человек ищет разумных решений, посвящает себя сохранению своей целостности, упорно старается сохранить свои старые убеждения и ценности. Однако в конце концов (как в случае промывки мозгов) личность может быть перевернута вверх дном и подчинена (без сопротивления) очень изменившимся условиям. Предположительно, для большинства личностей существует переломный пункт, для некоторых раньше, для других позже. К счастью, у большинства людей крайний предел никогда не проверяется.

Рис. 6. Обобщенные отношения между силой эго и стрессогенными социальными изменениями Индивидуальная структура и коллективная структура

В этой главе мы предприняли трудную задачу разобраться в связи личностной системы с социальной системой. Мы попытались избежать двух ловушек: во-первых, той, в которую часто попадают психологи и психиатры; во-вторых, той, в которую попадают неосторожные социологи и антропологи.

Индивидуалистическая ошибка: личность рассматривается как изолированная единица без упоминания о ее становлении в социальном окружении и зависимости от него. Человек живет и умирает в блистательной изоляции. Его поведение последовательно от ситуации к ситуации. Культура, общество, ролевые отношения рассматриваются просто как беспокойные детали, которые надо отмести в пользу структуры характера, фиксированной организации, неизменных черт и закрытой самости.

Культуралистская ошибка: мысль, что личности, по сути, нет. Да, есть биологический организм, но все, что он делает, является продуктом социальных, культурных, ситуативных сил. Этот взгляд отказывает личности в самодостаточности, но наделяет самодостаточностью культурные институты, социальные системы и ролевые отношения. С этой точки зрения индивид – просто досадная помеха для социальной науки.

Многие авторы ставят «социальное» и «индивидуальное» в отношения диалектического противоречия. Их рассматривают как находящиеся в постоянном конфликте. Юнг говорит, что мы не можем избежать отпечатка архетипов и социальной традиции; в то же время у каждого из нас есть влечение к индивидуализации, негативизм по отношению к племенным путям и желание быть собой. Энгьял также постулирует две противоположные потребности: одна – приспособиться к другим людям (гомономия), другая – быть независимым в своей жизни (автономия) [417] . Человек – это и зеркало своей культуры, и самодостаточный светильник.

Но этот диалектический подход оказывается неудовлетворительным по той простой причине, что ничто в личности не бывает чисто «социальным» и ничто не бывает чисто «индивидуальным». Нет такого конкретного разделения. Конечно, есть истина в том, что говорят эти авторы, но они почти не дают нам научной основы для решения проблемы этой двойственности.

Мы считаем, что лучший подход – развести две системы рассуждений. Мы легко можем идентифицировать личностную систему, существующую «под кожей». Это ставит нас лицом к лицу со многими проблемами «индивидуальной структуры». Мы также можем идентифицировать институты, обнаруживаемые в культурных и социальных системах, включающих ролевые отношения многих людей. Здесь мы имеем дело с «коллективной структурой». Оба подхода валидны. И для полного описания человеческого действия (которого еще не пытается дать ни одна отдельная наука) нам нужны они оба.

Давайте рассмотрим пример. Добрая леди приносит цветы больному другу в больницу. Этот простой поступок может, если мы захотим, привести нас к «внутренней структуре» (системе личности). Мы спрашиваем: характерен ли для нее этот поступок? Да, мы обнаруживаем, что она почти всегда внимательна и великодушна в своих действиях. Поступок естественно вытекает из ее системы убеждений и ценностей, из ее структуры привычек и черт. Получив таким образом поступок, приспособленный к нашей оценке ее личности, мы довольны.

Но тот же поступок, если мы пожелаем, также ведет нас ко «внешней», или коллективной, структуре (социальной системе). Она бы не смогла купить цветы, если бы не играла роль покупателя в цветочном магазине и тем самым не была бы винтиком в торговой системе своей культуры. Она бы не смогла доставить цветы в больницу, если бы не приспособилась к часам посещения и предписаниям этой «внешней» социальной системы. Во многих отношениях личностная система этой доброй леди пересекается с торговыми, транспортными и медицинскими системами ее сообщества.

Короче говоря, личность – это «агрегат внутри агрегата, структура внутри большей структуры, часть которой она составляет» [418] . Тщетно спрашивать, какая структура более «реальна». Так происходит, что психологи особенно интересуются системой личности, а социологи и антропологи – внешними системами. Любой из этих взглядов оправдан избранным углом зрения. Но всем надо видеть и свободно признавать многочисленные точки пересечения и взаимозависимости двух структур, как мы попытались это сделать в данной главе.

Резюме

Личность – это система внутри матрицы социокультурных систем. Это «внутренняя структура», включенная во «внешние структуры» и взаимодействующая с ними. Внешние (коллективные) структуры вообще не могли бы существовать при разрушении составляющих их личностных систем. Но и никакая личностная система не могла бы быть тем, что она есть, и существовать длительное время без окружающих коллективных систем.

Некоторые теории пренебрегают внешними системами. Возможно, в этом можно было бы обвинить психоанализ, экзистенциализм и персонализм. Распространено также пренебрежение к личностным системам. Виновниками этого могли бы быть признаны последователи теории ролей, культурологи, марксисты и некоторые социологи. Трудно найти верный баланс. И мы до некоторой степени можем извинить их односторонность, ссылаясь на то, что каждый специалист имеет право на свои собственные пристрастия.

В данной главе мы попытались сохранить разумное равновесие, хотя в оставшейся части книги будем заниматься главным образом «внутренней системой». Особой нашей целью было исследование точек пересечения.

Ребенок неизбежно усваивает (с помощью принципов научения) культурные способы и неизбежно принимает роли, соответствующие его статусу внутри семьи. Позднее он осваивает много заданных ролей внутри многих социальных систем. Его поведение модифицируется в пределах каждой социальной ситуации, с которой он сталкивается. На протяжении жизни он воплощает «базовую личность», подходящую для его культуры и субкультур. В некоторой степени он сгибается под ветром социальных перемен. Если изменения сильны и достигают крайностей, как в случае промывки мозгов, вся его личность может измениться.

В то же время мы обнаруживаем, что реальная культура допускает широкий диапазон приемлемых вариаций в личном поведении. Социальные ситуации также до определенной степени либеральны и существует много способов удовлетворения ролевых ожиданий. Большая игра в социальной системе предполагает большую (хотя и не безграничную) личную изменчивость.

Соответственно, структура личности допускает диапазон изменчивости. Черты и установки структурированы верхним и нижним пределами. Благодаря этой свободе человек может с большей легкостью отвечать требованиям своей культуры, мгновенной ситуации и своих ролей. На основании этой внутренней гибкости социальной и личностной систем в норме достигается их взаимная адаптация и успешное пересечение.

Проблема мотивации – центральная для психологического изучения личности. Некоторые авторы утверждают, что эти две проблемы совпадают. Мы не принимаем эту крайнюю точку зрения, но согласны с тем, что любая теория личности вращается вокруг анализа природы мотивации. Под мотивом мы имеем в виду любое внутреннее состояние человека, вызывающее действие или мысль.

Взрослый и ребенок

В общем и целом жизнь человека течет от тотальной младенческой зависимости к относительной независимости в юности и далее к социальной ответственности во взрослом возрасте. Такая радикальная трансформация личности должна производить большие изменения в мотивации.

Рассмотрим сначала двухлетнего ребенка. Как бы сильно мы ни любили его, мы вынуждены признать, что он – «антиобщественный элемент». Чрезмерно требовательный, он не выносит задержки в удовлетворении своих импульсов. Он ищет удовольствия, нетерпелив, разрушает все вокруг, лишен совести и полностью зависим. Собственный голод, собственное утомление, собственные телесные желания, его потребность в активности, игре и комфорте – вот его единственные заботы. Его никогда не волнуют удобства и благосостояние других. Он не выносит ни фрустрации, не соперничества. С его точки зрения, его мать, его семья, его мир должны посвящать себя немедленному удовлетворению его прихотей. Если бы взрослый был наполовину так эгоцентричен, как двухлетний ребенок, его бы сочли криминальным психопатом. Философ Гоббс однажды сказал: «Безнравственный человек – это всего лишь ребенок, выросший сильным».

В противоположность ребенку, зрелый взрослый обладает мотивами, которые контролируются, социально релевантны и довольно хорошо интегрированы в запланированную карьеру. Таким человеком предстает Толстой в описании Честертона.

Мы можем отбросить (как литературное преувеличение) утверждение Честертона, что только «два или три человека» настолько хорошо интегрированы, что можно точно предугадать их взгляды на все. Среди ваших или моих знакомых тоже найдутся такие. Однако эта зарисовка служит нашей цели, так как демонстрирует, насколько далеко мотивационные системы взрослых уходят от импульсивных, бессвязных, эгоцентричных мотивов раннего детства.

Эмоции

Слова мотив и эмоция имеют один и тот же латинский корень ( movere – двигаться). Эмоции движут нами; то же делают мотивы. Тогда какова их связь?