Чтение онлайн

Удивительно мне, старому, всё это сплочение единое, почище артельного, даже навроде — безумие по вере в идею. Жалкую об одном, что рано на свет Божий появился. К вам бы в сверстники навязаться, а так уж силёнок маловато.

— Ты ещё нам утрёшь нос, — расхохотался Вагин, — помнишь, как меня здесь стебанул промеж глаз, когда я стал навяливаться к Егоровой Тоньке. До сих пор памятен урок.

— Видать, польза сыскалась, — улыбнулся Парфёнов, — сейчас ты инструктор-забойщик, на всю Расею гремишь, орден высший несёшь на груди.

— Да-а, Игнатий, — оживился ещё больше Вагин, — работаю и учусь неистово, бешеными темпами, от меня пар идёт, как от локомобиля. Рушу породу в забое.

Поднялся через это на небывалую высоту, аж страх берёт. — Петя отрывисто задышал, напрягся, словно с кайлом перед стеной слежалых песков, легко и упруго вскочил, — стахановским методом наворочу ещё больше.

Только правильно надо распределить рабочих в смене, внедрить новую технику, новые приёмы. На одной дурной силе далеко не протянешь. Думать надо, искать пути нетоптаные, Ух, интересно мне жить, спасу нету, как интересно! Переть вперёд.

— А зачем тебе всё это? — хитро сощурился Игнатий. — Орден есть, квартира просторная в доме ударника, почёт и слава, зачем ещё жилы рвать?

— Тьфу! Партеец, а мыслишь хуже бабы, — озлился Вагин, — не за ордена я работаю, не для славы. А назло сомневающимся и лентяям. Ведь люди за мной с верой пошли, Игнат, как за атаманом Разиным, к светлой жизни.

А мне это любо. Не бросовый я, оказывается, Петюнчик! Могу быть стоящим человеком. Тащи самовар!

Уже за чаем Парфёнов опять подступился к Вагину.

— Интерес меня обуял, Петро… Ить ты раньше, верным делом, наипервейшим мордобойцем был?

— Было дело, по дурости… Надо было куда-то беду и обиду выхлёстывать… Чертомелишь на промышленника, обман кругом и работа без продыху. Света белого не видел, ты ведь сам всё знавал.

Из озорства чесал кулаки, стыд вспомнить… Какой горный смотритель изнасильничает, сатана искусит, вот потом с фонарями и ходил. За это дело два раза в арестанты попадал, с жёлтым тузом на спине довелось ходить… Но недолго, сбёг на вольное старательство, лотошничал по тайге.

— Да-а, — помрачнел Игнатий. — За людей нас тогда не считали, смотрели, как на рабочую скотину и слово за себя сказать не давали… Не было спасения и всё же, пришло… Любо-дорого жить теперь. Попал ты, Петров, одним махом из грязья да в князья. Мотри не загордись…

Косарёвка… Шахта названа в честь генерального секретаря Цекамола — Александра Косарёва. Как на будёновке, на островерхой шапке деревянного копра день и ночь горит электрическая красная звезда трудовых побед.

Косарёвка — фронт. Передовая позиция новых людей. Идёт бой за металл. Стахановец Васильев за смену накайлил сто четыре кубометра песков, норма выполнена на четыреста процентов, его рекорд перекрыл Вагин и двое горняков.

Через год на шахтах Алдана уже было более двух тысяч стахановцев, а производительность труда выросла на сорок процентов.

Нет, это не было погоней за рекордами, аллилуйщиной и показухой, как боязливо говорили осторожные спецы. Горняки сплотились в крепкий коллектив, с невиданным энтузиазмом стремились перекрыть вчерашние рекорды, сделать сегодня их нормой для всех.

В магазинах появляется всё больше нужных товаров, строятся целые улицы жилых домов, создаётся театр, показываются хорошие отечественные фильмы.

В шахтах смонтированы транспортёры, осуществлена большая программа техобуча рабочих, прибывают молодые инженеры, окончившие советские институты.

Стахановское движение окрылило всех людей Косарёвки, и шахта стала передовой в системе «Главзолота». Уже в марте тридцать шестого года, приказом наркома Орджоникидзе, награждены восемьдесят четыре алданских горняка знаком «Стахановец золото-платиновой промышленности».

Прибывают учиться на Алдан горняки с Амура и Бодайбо. А в результате, затраты рабочего времени на промывку одного кубометра песка за год сократились на треть. Это — не фунт изюму, это — экономия миллионов рублей.

Окончив техникум, Егор Быков стал работать геологом на Косарёвке. Он ещё бредит просторами Джугджура, рвётся в тайгу, но Тоня, со всей своей бабьей напористостью, уговорила мужа, хоть на зиму, остаться в посёлке, не уезжать на разведочные шурфовки.

Егор медленно идёт по штреку. В левой руке Быков несёт жестяной фонарь-бленду. Урчит транспортёр, унося к колодцу шахты галечники и пески. В отнорках тяжело дышат помпы-пульсометры, выгоняя по трубам на поверхность таликовую воду. По орт-поперечным выработкам громыхают тачками откатчики.

От напора многометровых толщ породы потрескивает крепь. Кое-где выступает вечная мерзлота, ноги скользят по ней. Работает нацсмена.

На Алдан прибыли десятки якутов-скотоводов и охотников. Поначалу они в ужасе убегали от трактора, спущенные в шахту боялись тачечного скрипа, но, со временем, привыкли и теперь трудятся по-ударному.

Несколько девушек-якуток работают откатчицами, их отговаривали от тяжёлого труда, но они добились своего и легко справляются с нормой. Бывшие батрачки у богачей-тойонов, привыкшие работать, они не отставали от мужчин в селе.

В одной из просечек возилась с тачкой Феклуша Павлова. Отвалилось колесо. Егор помог ей исправить поломку. Маленькая крепкая девушка благодарно улыбнулась, сверкнула узкими глазами в свете бленды.

— Пасиба, осень пасиба, — говорила она по-русски ещё плохо.

Егор знал, что Фёкла круглая сирота, выросла в нищете. За пять лет работы на Алдане она стала ударницей и членом ЯЦИК.

Пётр Вагин кайлит сразу в четырёх забоях. Обрушит в одном гору песков, пока откатчики их вывозят и завешивают огнива, он успевает сделать то же самое ещё в трёх и, без передыху, возвращается в первый.

Петя спокойно и уверенно делает подкалку над скалой-полотном: со стуком валятся под ноги мокрые валуны, пески сами рушатся под точными и, казалось бы, несильными ударами кайла. Егор повесил бленду на стойку крепления и тронул Вагина за плечо.

— Дай помахаю, вспомню забойское дело.

Петя весело ощерился, нехотя протянул кайло.

— Давай гони без сбоя, по-стахановски. Эх, Егор! — он потянулся и мечтательно проговорил: — Насмотрелся я в столице таких чудес, даже и не верю сейчас, что всё это со мною было. Видывал парад на Красной площади, в небе стаи аэропланов, вожди с Мавзолея мне махали руками…