Старатели
Шрифт:
В школе было уже много старателей. Было действительно странно видеть, что в детской школе ходят такие большие, усатые и лысые люди. Они, нагнувшись к низкой вешалке, вешали на колышки большие брезентовые плащи, пиджаки, шляпы и фуражки и, обдергивая рубахи, поправляя старательские пояса, расходились по своим группам.
Настенька потащила Анну Осиповну в класс.
— Здесь на горных техников учатся, — показала она мимоходом в раскрытую дверь. — Вон табуретка-то Данина. Вон у стены-то, рядом с Костей Корневым, — видишь?.. Ну пойдем, сейчас звонок.
— Анька! Откуда? — загремела Булыжиха, бросаясь к Анне Осиповне. — Здорово! К нам? Учительницей?
— Нет, какая я учительница, сама учиться хочу.
— Но-но, говори.
— Серьезно.
— Стешка! — гаркнула Булыжиха в дальний угол класса. — Освободи квартиру — Анна Осиповна сядет со мной... Тетрадку принесла?
Булыжиха легко повернула Анну Осиповну за плечи и, подталкивая ее, увела в угол к столу, за которым сидела на скамейке, так как тоже, как и Данила Жмаев, не вмещалась за партой.
— Мысль, выраженную словами, знаешь? — проверяла она Анну Осиповну. — А таблицу умножения взад-вперед? Ну... дважды два — четыре, дважды три — шесть, это знаешь? А если взад? Ну, восемью десять — восемьдесят, а вот если восемью... семь — сколько будет? А девятью шесть? Знаешь... Все-то ты знаешь, — с завистью сказала Булыжиха.
— Вы партийная? — спросила Анна Осиповна.
— Нет еще. Выучиться сначала надо! Я еще ни одной дроби не знаю... И вообще, знаешь, — загудела Булыжиха над ухом Анны Осиповны, — посмотрела я здесь, подумала, и до того-то, смотрю, я дура, до того темная, что слезы берут. Ну, прямо, так бы башку свою разбила...
— Усольцев коммунистов тут гонял, — продолжала рассказывать Булыжиха. — Неграмотный, говорит, коммунист — полкоммуниста. Другой, говорит, по своей темной безграмотности не помогать, а тормозить нас может. Вот как! Черных распалился было на Усольцева: всех, дескать, шапками закидаем! А Свиридова взяла его да из техгруппы-то к нам сюда и перевела. Что тут только было! Он ведь полком в партизанскую-то командовал. Японцы его боялись, господином полковником величали, а тут — вот... Но зато уж учится. Старостой в нашей группе. На сорок человек группы их только двое, коммунистов-то, — Черных да Клавдия Залетина.
— Учительница! — шепотом предупредил дежуривший у двери старатель, бросаясь к парте.
— Вста-ать! — гаркнул Черных.
Он вышел из-за парты, выбросил руки по швам и гулко затопал к двери, чтобы отдать рапорт учителю о готовности группы к занятиям. Но, не дойдя до двери, он в крайнем изумлении остановился, растерянно моргая: в дверях класса с тетрадями и книгами стояла Надя Левицкая, красная и до слез смущенная.
От растерянности Черных проглотил подготовленный молодецкий рапорт и лишь молча посмотрел на проскользнувшую мимо него Надю.
— Вот так самородка! — изумленно воскликнула Булыжиха.
— Садитесь, — сказала оправившаяся от смущения учительница.
Старатели скоро забыли, что перед ними «зеленая девчонка», и жадно слушали и изумленно крякали, впервые открывая части света и свое собственное государство — огромное, занимающее одну шестую часть всей земли и омываемое пятью морями и двумя океанами...
Анна Осиповна прошла с Данилой в группу «А» и осталась там на уроке. В этот же вечер она записалась в техгруппу курсанткой.
Георгий Степанович Мудрой все вечера и ночи безвыходно проводил дома, в своем кабинете. Он и раньше был замкнутым и робким, а теперь жил уже в постоянном страхе.
«Инспектор» Самохвалов не предупреждал его ни о времени, ни о месте встречи. Он всегда появлялся внезапно перед инженером: то на работах, то в поселке, а однажды даже в шурфе, в котором Мудрой осматривал породу. Самохвалов требовал прекращения механизации, требовал немедленной вербовки Зюка, грубо, оскорбительно ругал Мудроя за нерадивость и угрожал.
Ничего не бояться — это говорила и Свиридова. А Мудрой, скованный нерешительностью, думал и думал без конца. Он хотел строить драгу — а его заставляли разрушить даже те ничтожные машины, которые уже были на прииске. Он хотел облегчить труд старателя — а ему приказывали сделать его еще тяжелей.
Ему казалось, что кто-то всегда ходит за ним, чьи-то острые, холодные и страшные глаза никогда не спускают с него подстерегающего взора. Дома он боялся лечь и уснуть, а невзначай задремав, шумно вздрагивал, вскакивал и в смятении оглядывался.
Мудрой пришел к Зюку после продолжительного и мучительного раздумья. Зюк вышел к Георгию Степановичу с намыленными щеками и подсученными по локти рукавами.
— Я вам помешал? — спросил Мудрой..
— О, да. То есть нет, нет.
... Георгий Степанович молча присел к столу.
Зюк подвинул к себе кожаный чемоданчик. В чемоданчике была полная образцовая парикмахерская; разной формы зеркала, чашечки, тарелки, стаканы, кисточки, разные бритвы, остроумная машинка для точки ножей, пилочки, ножницы, щипцы, машинки для завивки кудрей, электрический вентилятор, грелка, одеколоны, духи, мыло, разные кремы и вазелины, фиксатуары, йод, салфеточки и еще много чего-то, чему ни названий, ни назначения Мудрой даже не знал.
На другом столике стояла деревянная модель драги. Это была-та самая модель, о которой думал Георгий Степанович и говорил однажды Анне Осиповне. В то время он так часто думал, мечтал о ней, и ему оставалось лишь набросать расчеты, сделать чертежи рабочих частей — и драга была бы готова.
В первый момент Георгий Степанович даже не удивился при виде модели, словно он уже давно и неоднократно видел ее. Но потом его вдруг бросило в жар.
«Украли! — с горькой тоской подумал он; — И здесь у меня украли...»
Зюк все время что-то говорил. Но что именно, Мудрой, хотя и слышал, понять не мог.
Зажглись голубые огоньки спиртовки. Поставленный на нее кофейник вскоре засвистел с шипом и торопливыми прихлебываниями, как Мунгинская электростанция.
Зюк размалывал кофе, звенел посудой, и вот перед Мудроем уже печенье, сливки, сахар, коньяк и дымящаяся чашка горячего кофе.
— Вы что же, — вдруг спросил Георгий Степанович, — нашли здесь обетованную землю?
— Как это? — переспросил Зюк. — А, да! да! Это будет моя, наша Россия. Я давно ожидаль, что ви придеть ко мне. Ви тоже хороший прохвост, — и он протянул руку Мудрою. — Я давно хотейль вас агитировать.