Чтение онлайн

Старинное крепостное здание, со сводчатыми стенами-нишами, с окнами, обращенными на Печерск, и с амбразурами, глядящими в поле, к Днепру… Жизнь, замкнутая в четырех стенах, да еще в небольшом садике возле здания, за которым начинался запретный мир, доступный только в отпускные дни… Строгое и точное, по часам и минутам, расписание повседневного обихода… День и ночь, работа и досуг, даже интимные отправления — все на людях, под обстрелом десятков любопытных или равнодушных взоров… И только, когда угомонится шумный человеческий улей, притушат наполовину керосиновые лампы, и казематы заснут неровным сном, прерываемым чьим-то шепотом, чьим-то бредом, — чувствуешь себя до известной степени наедине с собой.

Для людей с воли — гимназистов, реалистов, студентов — было ново и непривычно это полусвободное существование. Только много времени спустя им становилась понятной необходимость известного ригоризма, самоограничения, внутренней дисциплины, без которых жизнь коллектива, в особенности военного, была бы не только тягостной для самих сочленов его, но прямо-таки невозможной.

Постепенно молодые юнкера привыкали к училищному режиму и привязывались к училищу. Но поначалу некоторые, послабее духом, приходили в уныние и, тоскливо слоняясь по неуютным казематам, раскаивались в выборе карьеры. В тихие ночи благоуханной южной весны в открытых амбразурах просиживали по целым часам мечтатели, в томительном созерцании поля, ночи и воли… покуда тихое покашливание дневального не предупредит об обходе дежурного офицера. Бывали и такие «бродяги» в душе, которые, рискуя непременным исключением из училища за «самовольную отлучку», спускались на жгутах из простынь через амбразуру вниз, на пустырь. И уходили в поле, на берег Днепра. Бродили там часами и перед рассветом условленным тихим свистом, при помощи дневального вызывали «соумышленников», подымавших их наверх.

Лично я не так уж тяготился юнкерским режимом. Все мои детские досуги проходили в близком общении со стрелками, драгунами и пограничниками, квартировавшими в 1870–1880 гг. в городе Влоцлавске. Гимнастический городок, манеж, стрельбище, полковые учения, купание лошадей в Висле — все это было полно неотразимого обаяния, увлекало и, вместе с рассказами отца — старого воина, задолго до поступления на службу вводило в своеобразный и красочный военный быт. Я шел по призванию.

Раз в неделю, по воскресеньям, юнкера пользовались отпуском, кроме наказанных и состоявших «в 3-м разряде по поведению». «Третий разряд» — особое штрафное положение. Кроме морального ущерба и служебных ограничений, оно грозило крупными неприятностями при выпуске: юнкер, не переведенный в высший разряд, выходил в полк в юнкерском звании, и только по истечении полугода полк мог возбуждать представление об его производстве. Юнкера I разряда по поведению и состоявшие в хоре певчих отпускались еще в четверг после занятий.

Лишение отпуска было весьма чувствительным наказанием. Оно накладывалось и за дурное поведение, и за неудовлетворительный балл. Только дни училищного праздника и удачных смотров приносили всеобщую амнистию. Впрочем, изредка юнкера ухитрялись ходить в город и самовольно, пользуясь слабостью или оплошностью дежурных офицеров.

В отпуску веселились по средствам и по вкусам. Ходили к родным и знакомым, гуляли до изнеможения по прекрасным киевским садам, ухаживали, влюблялись; стайками ходили в излюбленные кабачки и пивные, иногда в места похуже — на Ямки… К услугам немногих, впрочем, бесшабашных кутил была тут же, под боком, квартира училищного ламповщика Ивана, который устраивал пирушки prix fixe — по 3 рубля с персоны, включая и «прочие удовольствия».

По четвергам, когда времени было мало, любили захаживать в гостиницу соседней Киево-Печерской лавры, в палаты для «чистых богомольцев», где полно было народу со всех концов Руси, где столбом стоял пар от чайников и смешивались в сплошном гуле певучий и окающий говорки. Туда же ходили мы на масленой — покушать блинов на экономических началах. Монастырские служки радушно встречали юнкеров; какой-то их старший, отец Евтихий, «в миру прапорщик запаса», как он рекомендовался, вел с нами бесконечные разговоры на военные темы. А иногда, придя в хорошее настроение, доставал из-под подрясника «незаконное приложение» к блинам, подливая в чайные кружки.

— Не влетело бы…

— Не сумлевайтесь! Я здесь — начальник, вроде как бы комендант.

Возвращались из отпуска — к вечерней перекличке, а «отпущенные до поздних» — после окончания спектаклей. Опоздать — Боже сохрани! У городской Думы в отпускные дни дожидались два лихача — Антон и Филипп — из особой симпатии к юнкерам доставлявшие их «единым духом» на Печерск — в кредит, иногда долгосрочный — до самого выпуска. А у кого не было ни денег, ни кредита, тот летел к «Собачьему спуску» — тропе, что начиналась за женским институтом, и безлюдными местами выводила напрямик к училищу. Снимет пояс и шинель и мчится налегке во весь дух, чтобы обогнать часовую стрелку, приближающуюся к роковой черте… Минута в минуту! Одновременно с боем часов в приемной рапортует, задыхаясь, дежурному офицеру:

— Господин поручик, юнкер 1-й роты N является…

Самовольно отлучившиеся возвращались, конечно, тайком. Можно было — через помещение барабанщиков, но это стоило не менее двух рублей… Обыкновенно пробирались через классные комнаты, расположенные в нижнем этаже. Там вечером — тишина, юнкера готовятся к очередной репетиции. Осторожный стук в окно… «Соучастники» услышали: один становится на пост у стеклянных дверей, другой открывает окно, в которое летят штык, фуражка и шинель; их прячут под парты; вслед за ними прыгает в окно юнкер и тотчас же углубляется в книгу. Потом уж общими силами проносят в роту компрометирующие выходные предметы. Труднее всего с шинелью…

Юнкер одевает ее внакидку и с опаской идет в роту. Навстречу, на несчастье, дежурный офицер.

— Вы почему в шинели?

— Что-то знобит, господин капитан.

Капитан смотрит испытующе. Во взгляде — сомнение. Быть может, и самого когда-то «знобило».

— Вы бы в лазарет пошли.

— Как-нибудь перемогусь, господин капитан.

Пьянства, как широкого явления, в училище не было. Но бывало, что некоторые юнкера возвращались из города под хмельком, и это обстоятельство вызывало большие осложнения: за пьяное состояние грозило отчисление от училища (на юнкерском жаргоне — «вставить перо»), за «винный дух» — арест и третий разряд по поведению…

Если юнкер мог, не особенно запинаясь, отрапортовать — это еще пол-горя. Если же нет, то приходилось выручать его другим. Обыкновенно кто-нибудь из пришедших одновременно старался подбросить картон с личным номером подвыпившего в ящик, стоявший в дежурной комнате. Но если дежурный офицер, отдыхавший за перегородкой, бывал исполнителен и выходил к каждому приходящему, оставалась лишь одна героическая мера, требовавшая самопожертвования: вместо выпившего являлся один из его друзей, конечно, в том лишь случае, когда дежурный офицер не знал их в лицо. Не всегда такая подмена удавалась… Однажды подставной юнкер К. рапортовал капитану Л[евуцко]му:

— Господин капитан, юнкер Р. является…

Но под пристальным взглядом Л[евуцко]го голос его дрогнул и глаза забегали. Л[евуцк]ий оборвал рапорт:

— Приведите ко мне юнкера Р., когда проспится.

Когда утром оба юнкера в волнении и страхе предстали перед Л[евуцк]им, капитан обратился к Р.:

— Ну-с, батенька, видно, вы не совсем плохой человек, если из-за вас юнкер К. рискнул своей судьбой накануне выпуска. Губить вас не хочу. Ступайте в роту!

И не доложил по начальству.

Юнкерская психология воспринимала кары за пьянство как нечто суровое, но неизбежное. Но преступности «винного духа» не признавала. Не говоря уже о расплывчатости форм этого прегрешения, училищный режим и общественная мораль находились в этом вопросе в полной коллизии. Великовозрастные по большей части юнкера (18–23 года; бывали и под 30), бывая в городе, в обществе и встречаясь там иногда со своими начальниками-офицерами, на равных со всеми началах участвовали в беседах, трапезе и возлиянии. Но, переступая порог училища, они лишались общественного иммунитета.