Чтение онлайн

Наряду с этим нельзя забывать, что как Мельгунов, так и Мякотин не только были дипломированными историками, но и занимали видное место на политической сцене, принадлежа к умеренно-«левому» крылу, и с этой точки зрения их собственные оценки не могут быть признаны академически-бесстрастными. Наряду с обоснованными замечаниями историков(например, мельгуновским: «Сам ген[ерал] Деникин неосторожной обмолвкой дал оружие в руки своих политических врагов, — он назвал армию, им предводительствуемую, армией классовой» {74} ; Антон Иванович скорее имел в виду образованные слои, служилые сословия как основной элемент Белого движения, особенно на первых его этапах, но допущенное им словоупотребление, резко отличаясь от принятого в «левых» кругах, действительно следует признать ошибочным — и стилистически, и по существу) в рецензиях звучат и упреки политических оппонентов(Мельгунов: «Прямолинейность создавала ген[ералу] Деникину врагов там, где у него могло быть содружество — он обострял отношения там, где политика требовала их смягчения» {75} , — или обвинения Мякотина, будто Особое Совещание при Деникине приобретало «резко-правый крен» {76} ), — подобно тому, как различиями в убеждениях был явственно продиктован отзыв на «Очерки» видного социалиста-революционера В. В. Руднева: «Они заключают в себе не только личные воспоминания автора, но и попытку осветить события революции с некоторой более общей точки зрения. Разрешены обе эти задачи далеко не с одинаковым успехом. Там, где автор передает лично им пережитое и непосредственно ему известное, «Очерки» представляют исключительный интерес; огромное знание среды, наряду с искренностью и прямотой суждения, живое изложение, яркие и образные характеристики составляют бесспорные достоинства тех глав, которые посвящены течению революции в армии, на фронте. Напротив того, поверхностны, неоригинальны и неубедительны критические экскурсы Деникина в области политических и социальных отношений революционной эпохи; выдавая осведомленность из вторых рук, обнаруживая предвзятость и отсутствие исторической перспективы, они представляют интерес разве только для характеристики самого автора»; «[Деникин], оставаясь на поверхности явлений, стремится трагедию русской армии свести лишь к злому умыслу одних [ — ] «антигосударственных» и к бесхарактерности и малодушию других — «охранительных» элементов» {77} .

Заметим, что критики подчас не формулировали своих претензий с достаточной четкостью, как будто противореча сами себе. Так, Мякотин в качестве примера того, как, «увлеченный ролью историка, автор порой не дает читателю как раз тех сведений, которые последний, казалось бы, вправе был ожидать от него», — обращается к описанию генералом «темных сторон» истории Белого движения и почему-то «ожидает от него» конкретных фактов и примеров: «…Говоря о черных страницах Добровольческой Армии — о практиковавшихся нередко ее частями грабежах, насилиях и погромах, о произволе и безобразии бесчисленных контр-разведок и «отрядов особого назначения», — он (Деникин. — А.К.)опять-таки не указывает достаточно конкретно, какие же меры принимались командованием армии по отношению ко всем этим явлениям» {78} , — хотя в обязанности Главнокомандующего отнюдь не входило личноепреследование конкретных преступников, о котором он мог бы впоследствии рассказать как мемуарист; очевидно, что Деникин затрагивает тему «грабежей и произвола», «контр-разведок и «отрядов особого назначения»» как историкименно в силу ее относительной удаленности от его собственного опыта военачальника, и кажется не менее очевидным, что обращение к этой теме Мякотина диктуется не столько заботой о жанровой однородности «Очерков Русской Смуты» или писательских достоинствах и недостатках их автора, сколько вообще свойственным «демократическому» лагерю (к которому и принадлежит критик) повышенным интересом к действительным или мнимым «преступлениям военщины». Деникин, видимо, должен был это понимать (в одном из его писем встречаются характерные слова: «…обостренное внимание привлекают именно незажившие еще свои раны» {79} ); сам прямой и искренний, он ценил откровенность в других и умел уважать чужое мнение, и не случайно уже после рецензии Мельгунова и в «мельгуновском» журнале, в одном номере со статьей Мякотина, был опубликован и отрывок из готовившегося к печати пятого тома «Очерков Русской Смуты» {80} .

Что же касается замечаний Мельгунова, то еще менее оправданным, чем «контрразведывательные» претензии Мякотина, представляется нам его вопрос-упрек: «Автор, может быть, слишком уже детально останавливается на стратегических действиях, сопровождая их и отчетливыми картами-схемами (кстати, можно предположить, что карты чертил тоже Деникин собственноручно. — А.К.).Он придает этой стратегии в гражданской войне большое значение. Но не говорит ли здесь некоторое увлечение специалиста-техника?» {81} Казалось бы, не переходя на роль историка, в которой он так не нравится Мельгунову, генерал и должен был писать исключительно о своем «генеральском» деле — ведении военных действий, которым он просто обязан был «придавать большое значение» (тем более «в гражданской войне»), ибо в противном случае был бы не генералом, а кем-то другим. Противоречие заключается в том, что Мельгунов как политик (и опять-таки «демократического» лагеря) считает, должно быть, определяющими в революционную эпоху не чисто военные, а другие, более расплывчатые факторы, вроде «народных настроений» или «поддержки общественности», и взгляды политика-демократа заставляют его попрекать военачальника недостаточным вниманием к этим факторам даже вопреки позиции историка-рецензента, столь же недовольного выступлением генерала в несвойственном ему амплуа историографа.

К слову сказать, сам Антон Иванович на высказанное в частном письме замечание: «…Главы «похода», описание «военных операций» не удовлетворят рядового, невоенного читателя. Эти главы однотонны, однообразны. Они были бы захватывающими, если бы говорили не о давно прошедшем, а о трепетном интересе настоящего. Они могут быть технически интересны для немногих, которые будут читать их, следя пальцем по карте. Но таких будет немного…» {82} — откликнулся с пониманием: «…Техническое построение книги с изъянцем: военная часть не соответствует масштабу всего изложения, она разбухла (речь идет о третьем томе «Очерков». — А.К.).Мне предстояло или сделать так, как я сделал, или сократить стратегический очерк примерно до двух глав, а описание 2-го кубанского похода выпустить отдельной брошюрой…» — но объяснял, почему он все-таки «сделал так, как сделал»: «Он (поход. — А.К.)должен быть описан; если не напишу я, то этого или не сделают долго, или…» (в публикации обрыв фразы без указания, что так и в первоисточнике, но смысл деникинских слов в общем понятен) {83} . Таким образом, налицо проявление ответственностиАнтона Ивановича за свой труд — и мы сегодня можем только благодарить его за это. Теми же соображениями ответственности было продиктовано и совмещение ролей историка и мемуариста: основной считая первую, Деникин пояснял: «Мемуарный характер некоторых глав, на мой взгляд, неслучаен. Повествовавший является одновременно деятелем. Многие деяния его — не касаюсь оценки: положительной или отрицательной — представляются исторически интересными. Как тут обойти их. Я уж и то стараюсь отвести, насколько могу, свою личность» {84} .

Показательно также, что критики «слева» обнаружили непонимание ключевого для Антона Ивановича термина, вынесенного в заглавие книги, — «Смута»: «русская революция или, как предпочитает выражаться ген[ерал] Деникин, «русская смута»» (Мякотин) {85} ; «только объективный анализ основных внутренних мотивов, двигавших в 1917 г. народными массами, способен внести обобщающий смысл, организовать в логическое единство пеструю груду фактов, остающуюся без этого лишь хаосом, полным необъяснимых противоречий, бессмысленной «смуты»» (Руднев) {86} … На самом деле, такое словоупотребление — не погоня за внешним эффектом, литературной красивостью, и даже не только указание на параллели со Смутным временем XVII века; понятие Смуты, помимо того, что оно намного шире понятия революции, представляется и более точным, поскольку отражает некую комплексную цельность произошедшей трагедии, без подразделения — и превыше подразделения! — на политическую, экономическую и проч. составляющие, и в конечном счете апеллирует к понятию о смуте духовнойи душевной,в сущности и являющейся источником очевидных коллизий и катастроф. В некотором смысле, на своем языке пытался выразить это и Руднев, призывая к изучению «внутренних процессов в психике народа» {87} , но подлинное значение и характер «процессов», конечно, не объяснимы партийной социологией и вряд ли открыты партийному (то есть по определению одностороннему, ущербному) сознанию, — и в выборе Деникиным не просто удачного, а наиболее адекватного событиям термина мы склонны видеть как раз превосходство его органического, цельного миросозерцания христианина и солдата, которое, должно быть, стало залогом и успеха Деникина-историка.

Об успехе действительно можно говорить: ведь вопреки подлинным или мнимым недочетам, неизбежным для живого человека, тем более участника описываемой им войны, тем более в труде такого объема и масштаба, — «Очерки Русской Смуты» остались до сих пор непревзойденными как с точки зрения «летописи», описания фактов, так и с точки зрения их систематизации и анализа: ни критики, ни почитатели, ни сторонники, ни оппоненты Деникина не создали подобных трудов (для сравнения упомянем, что «Российская контр-революция в 1917–1918 гг.» генерала Н. Н. Головина вторична и компилятивна, а сочинения П. Н. Милюкова в значительно большей степени, чем деникинские, несут печать политических взглядов автора — пусть и подаваемых с мнимо-академическим, «профессорским» апломбом — и потребовали даже специальной ответной брошюры С. П. Мельгунова).

Сам Деникин, определяя задачу своих «Очерков», подчеркивал: «Вселенская правда нам недоступна. Есть только многогранные отражения ее», — и взволнованно писал: «Тем труднее положение современников, участников событий. Их мысленный взор застилает еще кровавая пелена; их душевное равновесие нарушено; в их сознании события более близкие, более волнующие невольно заслоняют своими преувеличенными, быть может, контурами факты и явления, отдаленные от фокуса их зрения. Их чувства глубже, страсти сильнее, восприятия элементарнее; они жили настоящим, воплощенным в плоть и кровь, — даже те, кто, став духовно выше среды и своего времени, проникали уже обостренным зрением за плотную завесу грядущего… Свидетельство современников, однако, весьма ценно. Не только установлением конкретных фактов, но даже субъективной формой их восприятия, дающей иногда ключ к разгадке многих сокровенных побуждений и действий людей, партий, общественных групп. Свидетельства эти — те кирпичи, из которых история возводит свое величественное здание» {88} , — оценка, как видим, достаточно скромная, хотя автор ее безусловно знает цену своему труду; и более соответствующей действительности представляется нам характеристика, данная бывшим сотрудником Деникина (членом Особого Совещания) и его корреспондентом в годы написания «Очерков Русской Смуты», высказавшим, еще на этапе рукописи, и немало критических замечаний, — Н. И. Астровым:

«Может быть, в дальнейшем появится что-нибудь нежданное и негаданное, но для настоящего времени нужно признать, что Очерки — это единственный основной и систематический материал по истории русской революции. План Очерков охватывает весь процесс и во времени, и в пространстве. […]

Выполнение плана Очерков — объективно; хотя симпатии автора и его великие, непримиримые антипатии выступают иногда, может быть, с излишней подчеркнутостью, — подвижничество офицерства — теза — и все пороки общественности — антитеза.

Неведомый еще историк будущего при оценке этого страшного и психологически полного противоречий периода найдет в Очерках обильный материал и нити к пониманию явлений. В Очерках, кажется, не пропущено ни одно из сколько-нибудь значительных явлений революции.

Очерки — это капитальный исторический труд и государственное достояние. Фрагменты бывшей русской государственности должны были бы обеспечить продолжение труда (написано под впечатлением первой трети третьего тома книги. — А.К.)и дать возможность расширить его программу. Работа эта не должна быть в зависимости от спроса рынка и его покупательной способности. […] Ее нужно обставить так, чтобы автор мог продолжать собирать и разрабатывать материалы» {89} .

Последние пожелания, впрочем, так и остались пожеланиями — благими, но неосуществимыми. Целенаправленная поддержка Деникина-историка вряд ли могла быть реализована как в силу тяжелого финансового положения русской эмиграции в целом, включая и «фрагменты бывшей государственности», так и из-за того, что к наиболее дееспособным «фрагментам» следует отнести «право-центристскую» группировку, «ориентировавшуюся» на Главное Командование (Врангеля) и Великого Князя Николая Николаевича, а в ней у Антона Ивановича имелись не только критики, но и прямые недоброжелатели, если не ненавистники.

Достаточно обратиться хотя бы к оценке «Очерков Русской Смуты», вышедшей из-под пера И. А. Ильина — в определенном смысле слова «идеолога» Белой эмиграции — и сочетающей неприкрытую хулу со свойственными этому философу и публицисту возвышенными (чтобы не сказать высокопарными) оборотами. Рассматривая труд Деникина прежде всего через призму его конфликта с Врангелем, боготворивший последнего Ильин писал П. Б. Струве об авторе «Очерков»: «Злоба его, чисто личная, по отношению к Врангелю — привела его к написанию завистливо-нечестного, клеветнического и объективно-зловредного пасквиля. […] Виноваты, конечно, мы:до тех пор замалчивали бездарности, грехи и вины Деникина, пока он не сочинил сам себе апологию, а Врангелю пасквиль. […] Признаюсь, что для меня стоит вопрос (и не только для меня), надлежит ли еще подавать руку этому пережившему себя бывшему человеку (вопрос вполне риторический, поскольку о знакомстве и встречах Деникина и Ильина ничего не известно. — А.К.)» {90} .