Чтение онлайн

– "Когда мы были казаками". Вирш Тараса Шевченко!

В зале снова захлопали - видно, им в самом деле понравилась моя декламация, только директор Прокопович вдруг заерзал на своем скрипучем кресле, но я, не глядя на него, смело начал:

Когда мы были казаками,

Еще до унии, тогда

Как весело текли года!

Поляков звали мы друзьями,

Гордились вольными степями,

В садах, как лилии, цвели

Девчата, пели и любились...

Сынами матери гордились,

Сынами вольными... Росли...

Тут я перевел дыхание, глотнул как можно больше воздуха и вдруг услышал шепот:

– Манджура! Манджура!

Я повернул голову.

Сбоку из-за холщовых декораций с перекошенным лицом на меня страшно смотрел учитель Подуст. Он делал мне какие-то знаки. Я решил, что, наверно, ошибся и какую-нибудь строку прочитал не так. Чтобы не заметили моей ошибки, я еще громче и быстрее продолжал:

...Росли сыны и веселили

Глубокой старости лета...

Покуда именем Христа

Пришли ксендзы и запалили

Наш тихий рай. И потекли

Моря большие слез и крови,

А сирых именем Христовым

Страданьям крестным обрекли...

Что такое? Теперь очень странно смотрел на меня и директор гимназии бородатый Прокопович. Он вдруг поднял палку и погрозил ею мне так, будто хотел прогнать меня со сцены. Потом он поднес руку к бороде и ладонью закрыл себе рот. Похоже было - ему не нравилось, как я читаю. И в ложе, где сидел Петлюра, зашумели. Сквозь полумрак зала я увидел, как один за другим поднимались со своих стульев пилсудчики, я слышал, как звенели их шпоры.

– Манджура! Манджура!
– неслось из-за кулис.

Я совсем растерялся.

"А может, это все мне только кажется?" - подумал я.

И, чувствуя, как к лицу приливает кровь, чувствуя, как все сильнее тянет меня к себе зрительный зал, едва удерживаясь, чтобы не упасть туда, вниз, на скользкий паркет, я быстро прочитал:

Поникли головы казачьи,

Как будто смятая трава.

Украина плачет, стонет, плачет!

Летит на землю голова

За головой. Палач ликует,

А ксендз безумным языком

Кричит...

...На меня с визгом несся занавес.

И не успел я прочитать последних строк вирша, не успел даже отскочить назад, как обе половинки плотного суконного занавеса хлопнули меня по ушам.

Я бросился назад, и в ту же минуту меня со страшной силой, точно тяжелым свинцовым кастетом, ударили под глаз. На секунду все лампочки на сцене потухли, но потом зажглись с такой силой, будто яркие молнии закружились перед моим лицом. И в этом ослепительном свете, вспыхнувшем у меня перед глазами, я увидел бледное и злое лицо Подуста, его выставленные вперед костлявые кулаки.

Подуст хотел ударить меня вторично, но я быстро пригнулся, и кулак учителя пролетел у меня над головой. Я пустился к двери, но Подуст пересек мне дорогу. Его пенсне упало на пол. Мундир расстегнулся.

– Стой! Стой!.. Куда, сволочь?..
– хрипел Подуст и размахивал руками.

Уклоняясь от его ударов, я метался из одного угла в другой, я уже прямо ползал по полу. Горячие соленые слезы лились по лицу, застилали мне глаза. Еще немного, и я, совсем обессилев, грохнулся бы на пол. Но в эту минуту я услышал за спиной голос директора гимназии.

– Где он?
– спросил директор, опираясь на буковую палку с серебряными монограммами.

– Вот, полюбуйтесь!
– сказал бледный Подуст, тыча в меня пальцем и быстро застегивая мундир.

– Вы тоже хороши!
– крикнул директор и подошел вплотную к Подусту.
– Я же приказывал вам проверить программу... А вы... Это же позор, позор, вы понимаете? Так оскорбить наших союзников! Так оскорбить католическую церковь!

Прислушиваясь к словам директора, я решил, что меня бить не будут. Мне даже стало радостно, что из-за меня попало Подусту. "Так тебе и надо, черт очкастый, чтоб не дрался!" Но только я подумал это, утирая грязной ладонью слезы, как директор схватил меня за воротник и, повернув свою руку так, что воротник сразу стал меня душить, закричал:

– Мерзавец! Понимаешь, что ты обесславил нашу гимназию? Да еще в такой день! Об этом доложат Пилсудскому. О боже, боже! Понимаешь ты это или нет, байстрюк?

А что я мог сказать директору, когда я ничего не понимал?

Если я, допустим, сделал ошибку, так зачем же драться?

Я думал: "Кричи, кричи, а я буду молчать".

И молчал.

Директор оглянулся. Со всех сторон, из окон и дверей этой размалеванной под украинскую хату декорации, вытянув длинные худые шеи, глядели на нас перемазанные гримом запорожцы. Одни уже сняли усы и парики, другие еще были в париках.

Вдруг из зала приоткрыли занавес. Оттуда выглянул гимназист-распорядитель и с испугом прошептал:

– Пане директор, вас требуют!

Прокопович вздрогнул и, схватив меня за шиворот, приказал:

– Будешь извиняться!
– и сразу же потащил к лесенке, ведущей в зал.

– Куда?.. Я не хочу... Пустите, пане директор... Пустите! Я же ничего не сделал...

– Ах ты злыдня... Ты еще издеваешься?.. Ты ничего не сделал? Да? выкрикнул директор и сразу потянул меня за собой так, что я упал на колени и проехал на карачках по скользкому паркету несколько шагов.

Но даже извиниться мне не пришлось.

Не успел директор подтащить меня к ложе, как оттуда, звеня шпорами, спустился пилсудчик с черными бакенбардами. Следом за ним двинулись к нам Петлюра и его свита.

– Кто тебя научил, лайдак?
– в упор выкрикнул офицер с бакенбардами.

Директор отпустил меня, и теперь я стоял свободный...

– Пся крев! Кто научил, я пытам?
– снова повторил пилсудчик. От него сильно пахло табаком и духами.

– Никто, - ответил я, оглядываясь и думая, как бы удрать.

– Як то никто? Кто научил, мув! Ну?
– И офицер поднял над моей головой кулак.

Я съежился. Еще сильнее заныла щека. Я вспомнил, как меня бил Подуст, как не дал он мне дочитать стихи Шевченко, и, всхлипывая, выпалил:

– Подуст научил!

– А-а, Подуст! Кто то таки ест Подуст?
– Офицер пристально посмотрел на директора.

– Прошу прощения. Подуст - это наш преподаватель, вот он, кстати, здесь!
– ответил директор, показывая на Георгия Авдеевича.

– Вы?