Чтение онлайн

— Живите подобру-поздорову, наши дорогие. Хлеб-соль вам… — И, склонившись на колено, старик преподнес невесте каравай.

— Гм? Разве это каравай?! Торты теперь делают больше, чем этот. Попросили б нас, наши б пекари им пудовый каравай испекли! — проворчал Шустов.

— Здравствуйте, Иван Николаевич! — Тутаев протянул председателю руку.

Шустов поздоровался не сразу. Во взгляде его сначала мелькнуло удивление: кто это, мол, тут не посторонился, не уступил дорогу? Но это продолжалось недолго, потому что председатель тотчас же узнал Тутаева.

— A-а, Семен Семенович! Ну, как вам тут отдыхается?

— Ничего. Спасибо. Лето сегодня чудное.

— Да. Лето хорошее. За ягодами ходите?

— Редко, Иван Николаевич. Мне вредно наклоняться: голова кружится.

— А рыбка как?

— Рыбкой балуюсь иногда.

Тутаев говорил, а думал совсем о другом.

«Сейчас! Теперь же, не откладывая ни на минуту, надо спросить о доме, — думал Семен Семенович. Но заговорить об этом никак не решался. — Нет, — тут же перерешил он — Не надо спешить! Надо поговорить сначала о том, о сем, расположить его к себе, а потом уже обмолвиться о деле».

— И вы, Иван Николаевич, не устояли. Тоже приехали свадьбу поглядеть? — спросил Тутаев.

— Приехал поучиться. Нашему брату всяким делом приходится заниматься — в том числе и свадьбами.

Шустов прищурился, тая улыбку. Лицо у него обветренное; маленькие глазки упрятаны глубоко. С виду он был простоват и очень демократичен.

— Иван Николаевич! — поборов внутреннюю робость, обратился к председателю Тутаев. — Вы, наверно, обижены на меня. Я приходил к вам хлопотать о воде.

— Ну что вы?! — Шустов похлопал Семена Семеновича по плечу. — Да если б я на всякие такие разговоры обижался — я бы давно умер от избытка желчи. А я, как видите, ничего.

— Это хорошо. А то я думал…

— И думать не надо.

Успокоившись, Тутаев вконец осмелел.

— Я знаете о чем вас хотел спросить?

— Да! — Шустов повернул к нему крупную голову.

— Я тут и с режиссером, и с директором картины беседовал, — начал Тутаев издалека. — Просил у них вот этот дом. Снимут свадьбу, и он им ведь больше не нужен.

— Конечно!

— Да. Но они говорят, что им запрещено продавать частным лицам, а только организациям.

— А дом хороший они отгрохали!

— Ничего, — Тутаев решил, что хвалить избу не в его интересах. — Дом ничего, но только он на живую нитку срублен. Ставить будешь, еще столько же вложить придется. Вы своим колхозникам не хуже этого строите.

— Да, но они нам и обходятся в копеечку!

— А этот-то еще дороже обойдется: разобрать, перевезти, собрать.

Шустов ничего не сказал, только чуть слышно хмыкнул.

— Директор сказал, что дом будут предлагать вам, колхозу, — продолжал Тутаев. — Я хотел вас просить, Иван Николаевич: уступите мне его! Хочется на старости лет иметь свой угол. Я так полюбил эти места. Я ведь, сами знаете, и заметки в газету пишу…

От волнения Семен Семенович говорил бог знает что. Как будто Шустову уж очень нужны заметки, которые Тутаев изредка печатает в районной газете. И чем больше говорил Семен Семенович, тем все шире расплывалось в улыбке лицо Шустова. Конечно, если бы Тутаев видел эту улыбку, он не стал бы понапрасну расточать слова. Он хоть и маленький человек, но гордый. Однако из-за робости и скромности своей, которую Тутаев в душе презирал, он глядел не в лицо Шустову, а на председательские сандалии.

Сандалеты были не импортные, наши — с дырочками-отдушинами сверху и с ремешком-застежкой, к тому же изрядно поношенные.

— Мне земли много не надо. Я поставил бы дом на пустыре, поближе к лесу.

— Дорогой Семен Семенович! — Шустов коснулся рукой плеча Тутаева. — Да для этого красавца у нас уже фундамент готов! Магазин у нас в Лужках один на все село. Кто живет на другом краю — приходится за два километра бегать за всякой мелочью. Вот мы и решили поставить еще одну лавку. Пристроим к этому срубу каменный склад. Холодильники во весь прилавок. Полы пластиком застелим. Красота! А вы — «дача»! Ха-ха! — засмеялся председатель. — Чудак вы, Семен Семенч!

Тутаев поднял глаза — и весь мир: и цветущий косогор, и празднично разодетые люди — все, все для него померкло.

Оказалось: погасили юпитеры. Люди облегченно вздохнули, задвигались, громко, во весь голос заговорили. Откуда-то вывернулась тетя Поля, нарядная, в старинном плисовом казачке, широкой юбке; на ногах — черные с резинками полусапожки, пролежавшие небось в сундуке верных полвека.

— Иван Николаич, Иван Николаич! — затараторила тетя Поля. — Подьте, поглядите, как надо заботиться-то о своих колхозниках. Вот для молодых и плиту газовую поставили, и воду в дом провели. А мы у вас, как пасынки какие. На всю деревню просили хоть одну колонку поставить, и то вы воспротивились.

— Колонку?! — Шустов приподнял выгоревшие на солнце брови. — Чтоб колонку поставить, нужно артезиан бить да водопроводную башню ставить. На двадцать семей накладно.

— Нам хоть из реки бы. Лишь бы не носить на своем горбу, — поддержала соседку Катька Манина. — Артезиану от вас не дождешься.

— Кому это я должен строить водопровод?! Пенсионерам? — не уступал председатель. — У вас, кроме Игната, бригадира вашего, ни одного колхозника нет моложе шестидесяти.

— Небось и мы не приблудные, а, чай, на колхозной работе состарились! — не унималась тетя Поля.

— Его жену бы заставить с коромыслом побегать — узнал бы тогда!

— У нее небось краник на кухне! — напирали со всех сторон бабы.

Шустов недовольно поджал пухлые губы.

— Вы чего расшумелись?! — вдруг оборвал он бабьи голоса. — Может, прикажете мне построить водопровод для дачников? Дачников вы тут развели много. Простор. Река. Лес. — Председатель повел вокруг широкой ладонью, указывая на косогор и простирающийся на той стороне Быстрицы лес. — Но колхоз не намерен создавать удобства для дачников. Не то что водопровод, колодца рыть у вас не будем! Годика через три мы ваш Епихин хутор совсем ликвидируем.

— Это как так «совсем»? — встряла тетя Поля.

— А так. Всех вас переселим на центральную усадьбу. Построим вам такие же, как вот этот дом, избы: просторные, светлые, со всеми удобствами. Скажем: «Дорогие епихинцы, хватит жить хуторянами, ссыльными монахами». В новых Лужках будет у вас и водопровод, и клуб, и библиотека.

— А как же наша деревня?

— А ваш хутор снесем, и весь этот косогор — от самого Погремка и до Низовки — распашем. Грязи, навоза, я думаю, у вас тут накопилось немало. Распашем — и такие клевера на месте ваших гнилушек вырастут! И тогда попросим режиссеров снять на память ваш косогор. Цветов будет много!