Чтение онлайн

Батюшка по своей болезненности принимал народ сидя в маленьком креслице, слегка откинувшись назад (в первые годы своей болезни, потом он стал согбенным), иногда слушал излияния души, ненадолго закрывая глаза. Говорил он очень мало, только вставит вопрос, необходимый по ходу рассказа; иногда отпустит, только разрешивши грехи, иногда же скажет слово, которое насквозь пронзит душу. Принимая как послушание благословенное ему дело исповеди и руководства, батюшка как истинный послушник со всей искренностью относился к нему, а относясь так, со временем от всего сердца полюбил это дело. Так поставлен был Господом светильник на свещнице, чтоб светить всем к нему приходящим…

И Господь, умножая, умножал радость батюшки, ибо все то, что было получено им в течение его жизни, теперь оказалось полезным и было принесено на служение человеку. В своем новом положении, среди людей большого города, батюшка часто должен был обращаться к этому опыту своей жизни. В нем, в первую очередь в прежнем руководстве старцев, на все вопросы были уже готовы жизненные ответы; здесь был также и опыт полученного им светского образования; сюда же относились и те познания, которые получил батюшка, живя в монастыре и исполняя разнообразные послушания и службы. И то, и другое, и третье, а вернее – духовное зрение, проникающее опыты светских наук и практических познаний, очень широко позволяли батюшке дать любой совет при любом создавшемся положении. И здесь прежде всего была цель – раскрыть человеку богатство его внутренней жизни, показать, что Царство Божие внутрь нас есть (Лк 17:21). Но когда нужно было убеждение другого порядка, батюшка мог дать совет и чисто практический – медицинский, научный, технический, сельскохозяйственный. И человек, который не мог быть убежден словом сверхопытного совета, сражен бывал словом практического характера, уходил с удивлением и недоумением, и опять уж в следующий раз приходил со смиренной душой, складывая оружие своего мудрования у ног батюшки. А батюшка, и вида не показывая, что привлек овечку в ограду Христову, опять все так же тихо, незаметно окрылял душу, возжаждавшую Господа.

Так постепенно вокруг батюшки обнаружился круг лиц, которые возжелали все оставить по его слову, чтоб искать на земле только единого, – все больше юные души, еще не узнавшие полностью жизни с ее неизбежными скорбями. Здесь были и семейные, которые в батюшке имели своего отца и печальника, вникающего внимательно во все горести их положения: нужду, болезни детей, их воспитание. Были представители интеллигентных профессий, которые в батюшке находили себе советчика, своего благодатного покровителя, который, не отрывая их от основной работы, учил, что прочно только то, что делается о Господе. Приходили к батюшке и монашествующие со своими иноческими скорбями и томлениями, в нем они имели точно столп и защиту. Были здесь и пожилые люди, которые в батюшке, младшем их по возрасту, видели отца и благодетеля; со слезами, крестясь, уходили они от него, сознавая, что им еще много нужно учиться тому, о чем говорил батюшка, зная, что они хотя и стары, но не опытны в добродетели; многим хотелось очистить душу, жажда покаяния связывала их с батюшкой неразрывной любовью. Приходили и те, которых мучила совесть, и они, изнемогая под бременем ее мучения, приходили для того, чтоб облегчить ее, получить поддержку, попросить о помощи, приблизиться ко всеисцеляющей благодати в таинстве покаяния.

И вот все эти люди в конце вечерней службы вереницей тянулись на клирос к батюшке, терпеливо ожидая своей очереди; тихо и медленно поднималась рука батюшки, благословляя народ; некоторые уходили, удовлетворенные полученным благословением, другие шептали два-три словечка, некоторые в стороне дожидались, чтоб получить исчерпывающий ответ на свои вопросы. Тихо мерцали лампады перед иконами длинного храма-корабля в честь Боголюбивой Божией Матери, тихо было среди многочисленных гробниц, стоящих рядами по обе стороны у окон; служба кончалась, народ постепенно тихо расходился, прикладываясь к большому старинному распятию в конце храма.

Но деятельность батюшки не во всех находила себе сочувствие. Были голоса среди народа, которые говорили, что рано он начал старчествовать; были скорби и от братии. Но батюшка, который принимал делание свое как послушание, данное ему Богом и благословением архиерейским, терпел эти скорби разумно и с рассуждением, находя во всем и всегда повод для спасительного самоукорения. Таковым соблазняющимся можно было бы ответить словами преподобного Петра Дамаскина: «Не всякий, кто стар летами, уже способен к руководству, но тот, кто приял дар рассуждения».

Обладая слабым здоровьем, батюшка совершал литургию только в воскресные дни; с назначением его наместником окончились уже его чреды седмичных служб, тем более что и здоровье не позволяло. Особой теплотой и искренностью были проникнуты эти воскресные службы батюшки. Тихо, иногда едва слышно, доносились его возгласы из алтаря; тихо и смиренно совершалось богослужение; смиренно, бездерзновенно воздвизал он свои руки на Херувимской песни; не было ничего поразительного ни в хоре, ни в служении собратий, однако сердце молящихся за этими литургиями наполнялось особым умилением, полнота молитвенного чувства возвышала душу, мир Божий и его Творец-Промыслитель чудно изображались в душе. Человек уходил от богослужения успокоенный, утешенный непризрачной радостью и непрелестным восторгом; он знал, что Господь – Отец его, и Он близ его, слышит его ради молитв присных рабов Своих.

Та же чистота молитвенного духа, простота и непрелестность была и в дни торжеств, когда литургия совершалась соборне. И здесь особенно поразительно было сочетание сосредоточенной величавой торжественности, мерности, неспешности с великой же безыскусственностью и простотой.

А вечерние службы? Всегда строго-уставные, истинноправославные, нежно-умилительные и покаянные в будние дни при пении тихого, но всегда изящного хора сестер, они в дни особенно чтимых «Петровских» торжеств или в дни двунадесятых праздников превращались в настоящий пир духовный для молящейся дуттти. Длинная, неспешная вечерня со стихирами на десять на Господи, воззвах; две кафизмы с седальнами на утрени; поучение на полиелее; канон антифонно на 12; катавасия, стихиры на хвалитех – все это было чудным домом души, ее воспитанием, ее пищей и питием, ее возрастанием. И если, с одной стороны, душа питалась наставлениями старцев – отцов духовных, с другой стороны, она же утешалась и видела сбытие этих слов в нежной любви Матери-Церкви, в ее богомудро составленном уставе, в ее тончайшем попечении о всех нуждах спасающегося грешника. И то она, Святая Православная Церковь, звала к покаянию и смирению, то, величаво восхваляя Творца, призывала и земную душу прославить с радостью и утешением недомыслимое Промышление Божие о нас.

Как в Зосимовой пустыни, так и в Петровском монастыре богослужение было основным средоточием всей жизни собранного о Боге общества.

Во все годы службы в Боголюбском храме батюшка ходил пешком к себе домой на Троицкую, правда, уже с провожатым, но иногда по слабости здоровья и особенно из-за скованности ног принужден был передвигаться на извозчике. Большая загруженность по делу наместника монастыря, а еще больше – обременение народом, который все возрастал и возрастал в поисках его руководства, понуждали батюшку летом искать хотя малого отдохновения в тишине под Москвой. Это необходимо было и для самого дела – окормления душ; необходимо было для батюшки дать себе возможность почитать духовные книги, в тишине побыть наедине с Господом, углубиться в молитву за тех же духовных детей своих.

Живя на даче со своими близкими духовными детьми, оказывавшими ему необходимые услуги, батюшка и здесь не оставлял своей заботы о людях в Москве. Он посылал им устные и письменные ответы на их вопросы и недоумения, следил за течением их жизни, а иногда даже должен был назначить приезд их на дачу, чтобы лично решить тот или иной вопрос. Расположившись в отдельной маленькой комнатке, проводил батюшка свой смиренный иноческий отдых, постоянно наблюдая, чтоб утром и вечером полностью вычитывался весь круг церковной службы. За обедом всегда читались жития дневных святых из славянских Четий-Миней.

На даче, по временам приезжая в Москву, батюшка находился до конца сентября – октября. Он очень любил эту пору поздней осени, утешался уединением и часто, выходя на маленькую терраску в ватном подряснике, потихоньку бродил по ней из угла в угол, с трудом переступая своими больными малоподвижными ногами. Перед глазами расстилался водный простор реки и синевато-серые леса вдалеке.

Изредка навещая старца иеросхимонаха Алексия и получая от него духовную поддержку, батюшка лишился и ее, когда 19 сентября 1928 года последовала кончина блаженного старца. Весть эта посетила батюшку в период его краткого осеннего отдыха под Москвой. С трудом совершил он путешествие в Сергиев Посад, чтобы проститься с благодатным и великим старцем – «единым от древних».

Принимая народ в храме, отдавая этому делу значительную часть своего там пребывания, батюшка часто не успевал заниматься с теми, которые за это время стали его присными духовными детьми. А они требовали руководства еще более внимательного, чем многосоставный пестрый поток богомольцев Петровского монастыря. Им надо было объяснить те тайны духовной жизни, которые неизбежно открывались им, погружающимся в своего внутреннего человека. Многое в духовном мудровании о спасении было непонятно, чуждо даже и для этих чутких сердец; надо было объяснить, показать примером, растолковать на основании святоотеческого рассуждения, указать для прочтения книгу и даже снабдить ею ищущую душу.