Чтение онлайн

Но не так думали юные драконы, что, радостно пища, поднимались едва не к середине стены, восторженно ударялись о нее головой и с тем же радостным писком падали обратно. Очевидно, игра немало забавляла их, а поражения ничуть не смущали. Двое из юнцов были золотые, по хребту одного из них тянулась железная полоса. Он задумчиво грыз ядовитый плющ, словно размышляя о судьбах мира, тогда как его брат продолжал увлеченно таранить стену.

Трое других были черны как смоль, но двое усыпаны золотыми и серебряными искрами, будто каплями янтаря. Они непрестанно дрались и грызлись, больше играя, чем по-настоящему состязаясь, долетали до середины стены и сцеплялись снова.

Их родители сидели у подножия каменной громады и, казалось, вовсе не заботились о том, чем заняты отпрыски. Голова ящера лежала на коленях Эйзы, и та нежно ласкала его морду. На лице ее лежала печать той внутренней тишины, что приходит к женщине, когда наступает время прислушаться к творящемуся в утробе. Ящер не говорил ни слова, лишь вздыхал, жмуря глаза под ее руками.

Старик, сидящий поодаль, склонился над посохом, вырезая сложный узор у навершия. Время от времени он поднимал голову, чтобы глянуть на ящерят, и восклицал весело:

– Мои-то, мои что творят, ну чисто орлы!

Резец замер у пасти нарисованного ящера, и старик искоса глянул на зятя.

– Много видал я вашего брата, – сказал он, – а никогда такого не видел, чтобы тварь вроде тебя огнем не дышала. Вот скажи мне, милый ящер, нету в тебе огня?

– Огня нет, – согласился тот. – Мой огонь давно превратился в воду, но ты и сам увидишь, господин, что он жжет ничуть не хуже.

С этими словами ящер неуклюже поднялся, оперся о крылья и выплюнул перед собой бесцветную жидкость, настолько ядовитую, что трава под ней стала чернеть и свертываться, будто от страшного жара. Не в силах побороть любопытство, хотя едкая слюна до боли напоминала то вещество, что уничтожило лесного бога, старик протянул посох и дотронулся кончиком до еще не впитавшейся в землю лужи. Тотчас кончик посоха почернел и стал на глазах исчезать, словно его пожирали невидимые челюсти.

– Ай, затейник, – пробормотал старик, отнимая посох. – Ты тогда гляди, не плюй где попало, земля родить не будет.

– Будь спокоен, господин, – кротко ответил ящер, снова укладывая голову Эйзе на колени. Та, ничуть не опасаясь отравленной слюны, обняла его морду.

Старик задумчиво поскреб затылок и вырезал не огненный вал, а капли ядовитой жидкости. Падая на несуществующую землю, они жгли и растворяли ее, отчего в месте падения капли оставалась маленькая черная воронка, курившаяся легким дымком.

– Мой господин, – внезапно шепнула Эйза, – давай полетим к реке. Я хочу спросить тебя об одной вещи.

– Как пожелаешь. – Ящер поднялся и простер крыло, чтобы Эйзе легко было взобраться ему на спину. Старик окинул их ехидным взглядом, но ничего не сказал, вернувшись к посоху.

Ящер оттолкнулся от земли и взмыл в небо, и Эйза рассмеялась, когда он, словно рисуясь, раскинул крылья и сделал широкий круг над берегом. Кровавые стены лабиринта словно щерились в предзакатный час, и ящер не осмелился приблизиться к нему. Вместо этого он мягко опустился на берег реки и тряхнул головой так, что Эйза, хохоча, свалилась в воду. Там крылатый змей улегся на брюхо и склонил к ней длинную шею, внимательно глядя в лицо.

– О чем же ты хотела спросить?

Усевшись на колени, Эйза обхватила морду ящера руками.

– Скажи мне, милый друг, – ласково начала она, – отчего ты взял меня в жены? Ведь я ни словом, ни делом не дала понять, что хочу быть за тобой.

Ящер вздрогнул.

– Разве ты несчастлива со мной, милая Эйза?

– О, я счастлива, – горячо возразила она. – Но один вопрос не дает мне покоя: отчего ты тогда, в лаорской пустыне, решил, что мы можем быть супругами? Неужели ты думал, будто я смогу полюбить похитителя лишь оттого, что его чары спали?

– О, я не думал, что ты сможешь полюбить меня, – сказал ящер. – Когда у меня не стало сил удержать заклятие, я не сомневался, что ты, едва освободившись, улетишь от меня, как птица. Не сомневался в этом и твой отец, иначе бы точно отправился в погоню. Не сомневалась и старуха-смерть: за луну, что она тебе дала, невозможно было достичь огненного обруча. Не нашлось бы ни одного свидетеля нашего раздора, кто не был бы уверен, что ты сбежишь, оставив меня умирать.

Ты одна усомнилась в этом.