Чтение онлайн

Дейтона говорит:

– Именно так. Но Топ ведь тоже из служак.

– Но Топ-то хоть достойный человек. Я что имею в виду: пускай Мудня ему как дом родной, нас вон заставляет свое дело делать, но он хоть всякими играми в Микки Мауса не достает. Он, когда может, собакам халявы отпускает. Нет, Топ – не служака, он профессиональный морпех. Служаки – это такая порода особая. Служака – это когда человек злоупотребляет властью, которой обладать не достоин. И на гражданке таких полно.

Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, решает провести выборочную проверку наших документов.

Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, забирает у нас из рук блестящие столовские подносы и вышвыривает нас из своей столовки.

Мы отступаем в морпеховскую столовку, где едим какашки на фанерке, пьем теплый как моча "Кул-Эйд" и болтаем о том, что армейские могли бы и дать нам засувенирить чего там у них осталось, потому что морской пехоте все равно только объедки всегда и достаются.

После хавки возвращаемся в нашу хибару, играя по пути в догонялки. Запыхавшись и продолжая смеяться, останавливаемся на минутку, чтобы опустить зеленые нейлоновые пончо, прибитые к хибаре снаружи. Ночью они будут удерживать свет внутри, а дождь – снаружи.

Валяемся на шконках и треплемся. На потолке шестидюймовыми печатными буквами красуется лозунг военных корреспондентов: "Всегда мы первыми идем, среди последних узнаем, и жизнь готовы положить за право правды не узнать".

Мистер Откат травит байки Стропиле: "Единственная разница между военной байкой и детской сказочкой состоит в том, что сказка начинается "Жили-были…", а байка начинается "Все это не херня". Ну так вот, слушай внимательно, салага, потому что все это не херня. Январь приказал мне играть с ним в "Монополию". С гребаного утра и до гребаного вечера. Каждый гребаный день недели. Подлей служаки человека нет. Они меня и так обувают, и этак, но я пока молчу. Ни слова им не говорю. Откат – п…ц всему, салага. Запомни это. Когда Люки-гуки долбят тебе в спину, а "Фантомы" хоронят их, сбрасывая бочки с напалмом – это и есть откат. Когда кладешь на человека, отдача будет – рано или поздно, но будет – только сильнее. Вся моя программа из-за служак похерена. Но откат их еще достанет, рано или поздно. Ради отката я все что хочешь сделаю".

Я смеюсь. "Откат, ты служак так не любишь, потому что сам такой".

Мистер Откат запаливает косяк. "Да ты больше всех с ними корешишься, Джокер. Служаки только с служаками и водятся".

– Никак нет. У меня столько операций, что служаки мне и слово сказать боятся.

– Операций? Чушь какая. – Мистер Откат поворачивается к Стропиле. – Джокер думает, что манда зеленая в деревне живет, дальше там по дороге. Он и в говне-то ни разу не был. Об этом так просто не расскажешь. Вот, помню, на "Хастингсе"…

Чили-На-Дом прерывает его: "Откат, да не было тебя на операции "Хастингс". Тебя еще и в стране-то не было".

– А ну-ка хапни дерьмеца и сдохни, латино гребаный. Крыса. Был я там, парень. Прямо в говне вместе с хряками, парень. У этих мужиков – стержень, понял? Крутые типы. А побудешь в говне рядом с хряками, так побратаешься с ними раз и навсегда, понял?

Я фыркаю.

– Байки.

– Так, значит? Ты в стране сколько пробыл-то, Джокер? А? Сколько ти-ай у тебя? Сколько времени в стране, мать твою? А тридцать месяцев не хочешь, крыса? У меня уж тридцать месяцев в стране. Так что был я там, парень.

Я говорю:

– Стропила, не слушай ты всей этой хрени, что Мистер Откат несет. Иногда он думает, что это он Джон Уэйн.

– Так точно, – говорит Мистер Откат, – слушай Джокера, салага, слушай. Он знает ти-ти – всего ничего. А если чего нового и узнает, так только от меня. Сразу видно, что в говне он ни разу не был. Взора у него нет.

Стропила поднимает голову: "Нет чего?"

– Тысячеярдового взора. У морпеха он появляется, когда он слишком долго в говне пробудет. Ну, типа ты реально видел что-то… по ту сторону. У всех боевых морпехов появляется. И у тебя будет.

Стропила говорил: "Да ну?"

Мистер Откат пару раз пыхает косяком и передает его Чили-На-Дом.

– Давным-давно, когда я сам еще салагой был, я в бога не верил… – Мистер Откат вытаскивает из кармана рубашки зажигалку "Зиппо" и сует ее Стропиле. – Видишь? Тут написано: "БогБог! Мы с тобою заодно, понял?" – Мистер Откат хихикает. Такое впечатление, что он пытает навести взгляд на какой-то далекий предмет. – Да уж, в окопах атеистов не остается. Ты сам молиться начнешь.

Стропила глядит на меня, усмехается, отдает зажигалку Мистеру Откату. "У вас тут много чему научишься".

Я строгаю кусок доски от патронного ящика своим ножом для джунглей К-бар. Вырезаю деревянный штык.

Дейтона Дейв говорит: "Помните то малолетнее гуковское создание, которое хотело батончик съесть? Оно меня укусило. Я ведь в деревню пошел, сироток подыскать, тут в засаду к этому юному Виктору Чарли и угодил. Подбежал и чуть кусок руки не отхватил". Дейтона поднимает левую руку, показывая маленькие красные полумесяцы, оставленные зубами. "Там детишки утверждают, что наш ням-ням номер десять. Как бы бешенством не заболеть".

Чили-На-Дом усмехается. Он поворачивается к Стропиле. "Именно так, салага. Здесь ты тогда понимаешь, что достаточно просолился, когда банки с консервами начинаешь бросать не детям, а в детей".

Я говорю: "Мне определенно опять в говно пора. Столько недель прошло, а я за это время ни одного выстрела в гневе праведном не слышал. Тоска смертная. Как в Мире мы потом будем к жизни привыкать? День без крови – что день без солнца".

Чили-На-Дом говорит:

– Не парься. Та старая мамасана, что нам одежки стирает, рассказывает такие вещи, что про них даже служаки из разведки не знают. Она говорит, что в Хюэ вся гребаная Северовьетнамская армия крепко окопалась в старой крепости, которая зовется Цитадель. Тебе оттуда не вернуться, Джокер. Виктор Чарли попадет тебе прямо в сердце. Мудня отправит твою худосочную задницу домой в алюминиевом ящике за триста долларов, и будешь ты там весь такой разодетый, как служака, на тебя там напялят мундир из парадного комплекта. Только шляпу белую не дадут. И штанов тоже. Штанов они не дают. И все твои школьные приятели, и все родственники, которых ты один хрен никогда не любил, придут на твои похороны, и будут называть тебя добрым христианином, и будут говорить о том, что ты герой, потому что разрешил себя похерить в борьбе за разгром коммунизма, а ты будешь лежать себе там с окоченевшей жопой, дохлый как селедка".

Дейтона Дейв усаживается на раскладушке: "Иногда можно и погеройствовать чуток, но это если перестать за жопу свою волноваться, если тебе все похрен станет. Но гражданские ведь не понимают ни хрена, поэтому ставят статуи в парках, чтобы на них голуби гадили. Гражданские ничего не понимают. Предпочитают ничего не понимать".

Я говорю: "Злые вы. Неужто американский образ жизни больше не любите?"

Чили-На-Дом качает головой. "Никто из Викторов Чарли не насиловал моих сестер. Хо Ши Мин не бомбил Перл-Харбор. Мы здесь в плену. Мы военнопленные. У нас отобрали свободу и отдали ее гукам, но гукам она не нужна. Для них важнее остаться живыми, чем свободными".

Я фыркаю. "Именно так".

Заштриховываю маркером очередной фрагмент на бедре голой женщины, нарисованной на спине бронежилета. Число 58 исчезает. Еще пятьдесят семь дней в стране – и подъем.

Полночь. Скука становится невыносимой. Чили-На-Дом предлагает убить время, замочив пару-другую наших маленьких мохнатых друзей.

Я объявляю: "Крысиные гонки!"

Чили-На-Дом спрыгивает с брезентовой раскладушки и направляется в угол. Он разламывает джонуэйновскую печенюшку. В углу мы сделали треугольный загон, приколотив доску в шесть дюймов высотой. В обожженной доске проделано небольшое отверстие. Чили-На-Дом запихивает кусочки печенья под доску. Потом он вырубает свет.