Старинная легенда
Шрифт:
И Катберт решил про себя, что с сообщением о зарубках на камне можно и подождать. Сейчас он просто согреет Джиллиан, поделится с нею теплом, чтобы унять, наконец, эту дрожь, вызванную испугом или холодом, пришедшим с дождем и темнотой.
Однако благие его намерения просуществовали ровно столько, сколько времени потребовалось Джиллиан, чтобы устроиться у него на коленях поудобнее. Тела их соприкасались ровно в тех местах, в которых соприкасаться не следовало. Не прошло и двух секунд, а Катберт, что совсем недавно сидел спокойно, расслабившись, закаменел и напрягся.
Джиллиан просто не могла этого не заметить. Она снова пошевелилась, — вызвав тем самым цепную реакцию. Ударилась макушкой точнехонько ему в подбородок, впилась локтем в то же многострадальное бедро, а грудью прильнула куда-то чуть выше солнечного сплетения, так что Катберт напрягся еще сильнее.
Упершись ладонями ему в грудь, Джиллиан чуть приподнялась, села прямо. В темноте Катберт почти не различал ее лица, слышал лишь частое, прерывистое дыхание. Инженер отчаянно пытался измыслить какой-нибудь способ выпутаться из неловкой ситуации, списать все на грозу и холод, как вдруг послышался голос Джиллиан, — тихий, вымученный, чуть срывающийся.
— Катберт?
— Да?
— Прошлой ночью, у водопада…
В комнате воцарилась напряженная тишина. Катберту приходилось осторожно подбирать слова и интонации, — тем паче что в горло словно вонзались острые раскаленные иглы.
— Что прошлой ночью у водопада?..
— Мне хотелось, чтобы ты меня поцеловал. Почти так же сильно, как сейчас хочется.
Только призвав на помощь всю свою силу воли, Катберт обуздал неуемное желание тотчас же поступить по ее слову.
— В этой фразе мне явственно послышалось «но».
Нежные ладони легли на его щеки. Лицо Джиллиан смутно белело во тьме опалово-бледным овалом.
— Но я не хочу тебя обманывать. Когда я говорю: тебе не о чем тревожиться, я не стану повторять ошибок десятилетней давности, — верь мне, пожалуйста! Я не стану влюбляться в тебя по уши, только потому, что я… потому, что мы… — Она обреченно, прерывисто выдохнула. — Словом, вот поэтому.
В силу уж совсем непостижимых причин, торжественные уверения Джиллиан в том, что она ни за что в него влюбляться не станет, Катберта больно задели. Да Бога ради, на что ему сдались всякие там влюбленности! До сего момента ему хотелось одного: чтобы тела их сплелись, чтобы она ощутила его тяжесть, а он — слушал, как она задыхается, и постанывает, и вскрикивает в упоении восторга.
Но теперь ему требовалось большее… хотя он понятия не имел, что именно, и под угрозой казни не ответил бы, — ведь нежные, влажные губы и нетерпеливые руки Джиллиан мешали ему сосредоточиться, сбивали с толку, лишали самообладания.
Позже, решил про себя Катберт. Позже он разберется с этим иррациональным откликом на ее слова. А сейчас, когда Джиллиан прильнула к нему, и жадные ее губы — на его губах, мыслить здраво он не в состоянии. Да и кто бы на его месте сохранил ясность рассудка?
Он откинулся назад, — так, чтобы Джиллиан рухнула на него, защищая ее своим телом от твердого камня. Языки сплелись. Колени соприкоснулись. Руки скользили, робко задерживались на мгновение, и снова принимались за исступленные ласки. За окном то и дело вспыхивали молнии, но над ними двумя сомкнулась непроглядная темнота пещеры, — точно кто-то набросил плотный и душный плащ. Дождь хлестал в узкую щель окна, гулко барабанил по камню. Но Катберт не замечал сырости, не задумывался о ливне. Все его чувства подчинила себе Джиллиан. Вот так буйная, могучая, многоводная река приводит в действие гигантские гидравлические турбины… В ушах у него шумело, и вскипала кровь, и огонь разливался по жилам с каждым ударом сердца, с каждым толчком участившегося пульса.
Вся она — длинные, стройные ноги, и округлые, нежные груди, и жадные губы, и напоенный медовой сладостью, настойчивый, предприимчивый язычок… Катберт гладил, и целовал, и покусывал нежную кожу подбородка, и шеи, и плавный изгиб плеча. Но каждый игривый укус только распалял его голод, каждое прикосновение пальцев к ее бедрам и талии пробуждало к жизни крохотные язычки пламени. Далтон откатился чуть в сторону, — так, чтобы Джиллиан было удобнее, — запустил руку под эластичную футболку, нащупал маленький упругий сосок…
Вытянувшись сверху, обхватив его ногами, прильнув к нему всем телом, Джиллиан изумлялась про себя: что за неодолимую магию Катберт творит каждым прикосновением, каждым движением пальцев и языка! Никогда еще не пылала она пламенем настолько жарким. Никогда не желала так ни одного мужчину. И мгновенная мысль эта настолько ее встревожила, что молодая женщина оторвалась было от любимого, приподняла голову… Дыхание ее, прерывистое и частое, заглушало шум дождя за окном.
— Катберт…
— Знаю, все знаю, — глухо отозвался он. — Ты не хочешь повторять ошибок десятилетней давности.
Он запустил пальцы во влажные огненно-рыжие пряди, не давая молодой женщине повернуть голову ни вправо, ни влево. Глаза его, приобретшие оттенок обсидиана, пылали темным огнем: обжигающую власть этого взгляда Джиллиан ощущала даже во тьме.
— Однако скажу тебе, — так, для справки, — я — не Чарли Донован.
Джиллиан со всхлипом перевела дыхание.
— Я знаю. Мне и в голову не приходило… Я вовсе не хотела дать понять, что…
— А сейчас — совсем не то, что было десять лет назад.
И с этими словами Катберт притянул ее голову к земле и поцеловал, — с властной, исступленной требовательностью. Неистово впился в ее губы, словно доказывая, что он нисколько не похож на ее первую любовь, — на обворожительного, бесхарактерного франта. Джиллиан чувствовала, как этот бешеный порыв захлестывает ее, подчиняет и сокрушает, но и в ее душе уже пробудилось нечто первобытное, столь же стихийное и неуправляемое. В этой пещере, во тьме, на холодном каменном полу, пока за окном искрами рассыпались молнии и гулко грохотал гром, Джиллиан Брайтон, эмансипированная женщина двадцатого века, на мгновение ощутила примерно то же, что, должно быть, испытывали индианки племени зуни много веков назад, когда мужчины их возвращались с охоты и требовали своего.
На краткий миг граница между реальностью и вымыслом словно исчезла, растаяла в воздухе. Настоящее слилось с прошлым. Накатило ощущение беспомощности. И не просто беспомощности, а прямо-таки паники. Подобно Плакальщице каньона Санто-Беньо, Джиллиан ощущала себя загнанной в ловушку, связанной с этим сильным, мускулистым, неумолимым мужчиной узами более крепкими, чем веревки, более неразрывными, чем цепи.
Она могла остановить поток событий одним только словом, да что там — жестом, просто-напросто уперевшись ему в плечо. Джиллиан знала, что это — в ее власти. Катберт не станет завершать яростный поцелуй не менее яростным насилием, если только она приподнимет голову и сумеет выговорить слова протеста.