Чтение онлайн

Чего только она ни вспоминала, и что только ни проносилось в ее сознании! И когда наконец-то Владимир повернул ключ в двери, она подумала: «Боже, что же это со мной, что происходит, спать-то я все равно не могу, даже без этого человека». А он, спустя десять минут, повалился на кровать рядом с ней, только что приняв душ, и искал ее рукой в темноте. «Да, какой день», — сказал он скорее себе, не ожидая, что Косара не спит, на что она отозвалась каким-то непонятным вздохом. «Не спишь?» — спросил он ее. «Нет». «У меня был ужасный день, — полилось из него, он опять вступал в фазу говорливости, — столько людей вокруг, и ни один для меня ничего не значит. Мне нужен отдых, мне нужны пустяки и мелочи, а не судьбоносные решения, которые и так придут в свой черед, так зачем торопить события. Мне так не хватает маленьких, неважных, даже глупых вещей, которые бы меня успокаивали, — продолжал он раннюю утреннюю исповедь, — но, черт возьми, у меня нет времени на скуку, все от меня чего-то хотят, а я не могу слушать их дольше двух минут. Я так устал, что спать не могу», — бормотал он, пряча в себе то самое важное и самое больное и забывая, где он был не более часа назад…

«Иди сюда», — позвал он ее наконец, как только он умеет, и через пару минут растворился в ней, обезумевший от страсти, будто этим хочет расплатиться за все недопонимание, а она отдавалась ему безо всякого размышления, преданная и подчиненная. Подчинение — весь смысл любви, она знала это чуть ли не с рождения. Если мы это знаем, все остальное легче выносить, и в конце концов вынести удается. Всегда удается, должно удаваться, не может же в жизни не быть ничего: в конце концов, у Владимира есть Косара, а у нее — он, хотя в этом она не уверена, точнее, она давно в это не верит, но опять же — иллюзии это уже что-то, что бы мы без них делали. И больше она не могла произнести ни одного слова, из тех, которые готовила для него целыми днями, в тишине, в злобе, в глупости…

Потом он уснул.

А ее последней мыслью было — когда она, опустошенная бессонницей, лежала рядом с Владимиром, который спокойно дышал рядом с ней, излучая теплоту и спокойствие (что она всегда любила), перед рассветом и ее начало клонить в сон, — что она успеет состариться прежде, чем ее нерешительность и злость на себя пройдут. Погружаясь в сон, она улыбнулась незаметно и нежно, кончиками губ, понимая, что и тогда, в старости, будет хотеть его, если бог даст дожить. И пока Косара, опустошенная бессонницей, засыпала, прижавшись к Владимиру, Луне надоело стоять над Дунаем. На улице просыпался город, полный таких же или подобных историй о современных парах.

Издалека доносился шум шоссе, утром становившийся сильнее. Люди никогда не прекращают движения, словно где-то в другом месте им будет лучше, но она больше не могла ни ощущать этого, ни думать об этом. Она спала умиротворенно, без дум, рядом с младенцем, которого сегодня в полдень понесет крестить.

Перевод

Анастасии

Плотниковой

Воспоминания о танцклассе «Маркус Демидофф»

(рассказ-танго)

Во мне было 147,5 килограммов, и я никак не мог найти свою лучшую половину. Не знаю, почему я говорю об этом в прошедшем времени, если и ныне все обстоит примерно так же… мой вес все тот же, ну, может быть, плюс-минус… ах, да, я уже давно не посещаю танцкласс. Нет, в самом деле, отчего я начал повествование в прошедшем времени? Да оттого, что был в моей жизни период, в течение которого кое-что все же происходило.

Я всегда был толстым и фигурой походил на перевернутый кувшин — привык обжираться. Должен сказать, что похудеть я пытался, и не раз. Я отслеживал все газетные статьи, где говорилось о диетах и сжигателях жира, проходил курсы похудания, парился в бане, делал зарядку у открытого окна… И — ничего, кроме зверского аппетита; мне все время хотелось есть, и я ел — то и дело ел. Однажды отец, привстав с подушек, сказал: а не записаться ли тебе на танцы? Когда я был молод, сказал он, танцевали все. Сбросишь килограмм-другой, тебе полегчает, и никто уже не засмеется, когда ты будешь садиться в автобус; к тому же — вдруг тебе удастся хотя бы там, в танцевальной школе, с кем-то познакомиться, ты ведь у меня застенчивый, а в школу танцев чаще всего идут те, у кого нет пары.

Не то чтобы этот совет запал мне в душу — я даже забыл о нем: вот еще, мотаться по всяким танцклассам… К музыке я был равнодушен, да и слуха у меня не было, я был неуклюжим человекообразным существом, которому приходилось обихаживать престарелого отца, забытого автора забытых книг. Содержала нас его сестра: деньги из-за границы поступали регулярно, на них я покупал продукты, из которых готовил еду; мы знали, что кто-то не оставляет нас своей заботой, — и вдруг пришла телеграмма: тетя умерла точка иждивение приостановлено точка в наследство вам причитается такая-то сумма точка.

Отец схватился за голову, а я — я ощутил голод. На сумму, которая нам досталась, можно было прокормиться от силы две-три недели, и мы стали получать пособие. Я и хотел бы устроиться на работу, но у меня не было профессии; отец пребывал в отчаянии: истекали и последние дни его земного бытия, меня же все это ввергало в панику. А ведь чем больше паникуешь, тем сильнее хочется есть.

Пять месяцев или чуть более того, теперь это неважно, я ворочал его обмякшее тело, переодевал, подкладывал судно… Это был живой труп. И вот, наконец, он уже не был способен ни на что, кроме рассказов — бесконечного повествования. Он мог говорить часами, речь его была несвязной, в нее вплетались странные детали, вероятно, наполнявшие прожитую им жизнь, — можно ли было им доверять? Говорят, что умирающие не лгут, они изрекают святые истины, но мне никак не удавалось запомнить, что он говорит — я и теперь не могу вспомнить. И только иногда, когда я шагаю по улице, или моюсь в ванной, или поднимаюсь по темной лестнице в подъезде, у меня в голове нет-нет, да и всплывет одна-другая фраза из его долгих нечленораздельных монологов. Смысла их мне не понять, но так и должно быть: святые истины непостижимы, и никому не угадать, что же они на самом деле значат…

Он умер, я вызвал перевозку. Приехали, констатировали смерть, раздели его догола, укутали в белую простыню и увезли. Этим все и кончилось. Он умер во сне. На подушке, где покоилась его голова, расплылось большое пятно, которое мне так и не удалось вывести.

— Мы вам поможем, — сказал муниципальный клерк, которому я поведал свою историю. — Работу вы получите, но в порядке общей очереди.

Так оно и случилось — мне предложили работу в полевой кухне для неимущих, на набережной. С первой зарплаты я купил себе черную кожаную куртку: черный цвет — мой любимый. Сто сорок семь и пять (147,5) килограммов в черном цвете. Впечетляет. По штатному расписанию я «разнорабочий». Работенка не пыльная: закупаю продукты, доставляю их, помогаю готовить еду, мою полы, посуду, выношу помои. И еще — ем. От пуза, сколько влезет. А влезает в меня много. Поварихи посмеиваются, потчуют меня, любят. На работу я прихожу первым, ухожу последним. Домой меня не тянет, я ненавижу свободные вечера, выходные и праздники. Дома мне скучно и одиноко.

Ночью, когда в окрестных домах царит тишина, источаемая теми, кто спит без задних ног, а из-за двери доносится неясный шум (крысы, тараканы, капающие краны), я вылезаю из теплой постели и иду на кухню. Онемелые ноги шаркают по полу. Я открываю холодильник и в тусклом свете, озаряющем мое лицо, принимаюсь за жратву. Ем все подряд — и вкусное, и невкусное, набиваю едой свою ненасытную утробу. Мой голод первороден, ничем его не утолить.

И вот однажды, среди всей этой безнадеги, звонит телефон.

— Привет, Петар, — слышу я женский голос с хрипотцой.

— Я не Петар, — отвечаю, — вы ошиблись номером.

— Как дела, Петар? — продолжает женщина, пропуская мои слова мимо ушей.

Какое-то время я молчу, затем говорю:

— Спасибо, могло быть и хуже.

— Представляешь, Петар, сегодня я перепечатала тридцать листов статданных по суицидам.

— Здорово, — говорю я. — Должно быть, ты сильно устала. И что же ты делала потом?

— Забралась на крышу небоскреба и любовалась городом. Не так уж это и здорово.

— Ну, а потом что?

— Да ничего, жду вот.

— Могу ли я тебе как-то помочь? — спрашиваю я, просто из вежливости, едва прожевав кусок и уже поглядывая на новый.

— Можешь, только не знаю, как.

— И я не знаю.

— Ну, пока, Петар.

— Пока, — говорю. — Позванивай.

— Ага.

Да, чтобы не забыть. Я люблю читать. Библиотека отца мне не досталась — мы ее проели, а в последнее время он ненавидел все, что связано со словесностью, терпеть не мог даже письма, хотя и писать-то было некому. Помню, как он рассвирепел, обнаружив среди моих вещей книгу своих позабытых рассказов. Я тоже пытался сочинять стихи, когда-то, давным-давно, да и сейчас время от времени делаю это, стыдясь самого себя… Все это дрянь, говорил отец, и все же подарил мне две книги — одну о похудании, другую — о танцах. Я их так и не открыл, предпочел бы какой-нибудь приключенческий роман, в котором герои гибнут эффектно и безболезненно, или незатейливый рассказ, где все хорошо устроено, все на своем месте, а действительность предстает в лучшем виде. Я кутаюсь в плед, жую и читаю. Воскресенье — дьявольски долгий, беспросветный день.