Чтение онлайн

Я как раз выходил из ванной — было около пяти пополудни, милостивое солнце начало ослаблять хватку, но духота при этом росла, — когда Ивона вернулась с работы, и еще от дверей крикнула:

— Есть кто? Милица, ты где? — в моменты особой нежности она меня называет Милица. Только представьте себе: человек весом 120 килограммов с именем Милица.

— В ванной, — откликнулся я через приоткрытую дверь.

Я где-то прочитал, что лежание в теплой воде хорошо расслабляет, но в моем случае этот способ не сработал. (Мы все так или иначе — особые случаи. Я — особенно. Существует ли тот, кто думает о себе иначе?) Меня разморило, я был мокрый, полный бессмысленных припевов нашей изобретательной и конгениальной эстрады.

— А вот и я, подожди меня, — продолжала она. — Душ — это первое, что мне сегодня просто необходимо.

В коридоре она скинула сандалии, в ванной сбросила легкое платье, а потом, такая разгоряченная, обняла меня и поцеловала, ее тепло меня опьянило, а после все произошло, как обычно, как это всегда бывает между людьми, которые привлекают друг друга и любят.

— Мы не будем обедать, — сказала она чуть позже в столовой. — Я сделаю только салат, потом пойдем на часок в город. Стевана отпустили из санатория, и он приглашает нас на ужин. У него новая девушка, он говорит, что они познакомились во время лечения и что он хочет нас познакомить как можно скорее.

Так и выяснилась основная причина моего беспокойства. Иногда я кажусь себе лягушкой, которая в стеклянной банке или в квартире, вообще-то все равно, предсказывает погоду и, хм, менее приятные ситуации. К Стевану, брату Ивоны, я не отношусь никак, и не люблю, и не ненавижу, мне просто мешает его невыносимая легкость бытия. Он ничем в жизни не занимался серьезно; сначала ударился в философию, потом в политику, все сплошь успешные направления. Он несколько раз женился, родил нескольких детей, половину из них признает, половину нет, и постепенно он, вылепленный средней школой гуманист, абсолютно неосознанно, от избытка времени и безответственности, нырнул в алкоголь. А потом годами рассказывал Ивоне и мне, что пьянство на самом деле — поэзия и что это лучшее состояние, которое человек только может себе позволить — любовь переоценена, говорил он, поверьте мне, и особенно все это кроватное жульничество, у меня есть в этом опыт, говорю же, я люблю алкоголь и отказываюсь лечиться — в конце концов он оказался в психиатрической лечебнице, или где-то еще, и более полугода пытался выкарабкаться…

Мы пошли на ужин, что нам оставалось, нужно же поддержать человека. Кроме того, ни одну любовь не стоит недооценивать, может, он наконец-то образумится с этой своей новой девушкой.

Она почти все время слушала и смеялась. «Я Лидия», — сказала она при знакомстве, пока мы садились за столик в плавучем ресторане. С реки доносился запах гнилой травы, в июле даже Дунай не в лучшей форме. Мы ели какую-то размороженную, безвкусную рыбу и пили минеральную воду, в знак солидарности. И тогда Стеван рассказал, как и когда он понял, что это его питие сыграло с ним злую шутку:

Как-то утром я проснулся под кроватью. Да, прямо так, я не мог вспомнить, где нахожусь и как сюда попал. На самом деле, я не помнил ничего из того, что я делал в предыдущие дни, если я вообще что-то делал. Знаете, алкоголь забирает всего человека и не терпит какой-либо работы. Последнее, что у меня осталось в памяти, — как я возвращался откуда-то, когда мне позвонила одна из моих бывших жен и сказала, что у нее рак, и что она не знает, на кого оставить сына, врачи дали ей еще два-три месяца. Несмотря на то, что ребенок на самом деле не мой, она родила его через несколько лет после того, как мы расстались, я, вдруг, не раздумывая, без какой-либо веской на то причины, решил взять малого к себе и тут же напился. И кто знает, сколько дней я метался, короче, я проснулся под кроватью, у меня было чувство, что я заперт в сундуке. Кое-как я выкарабкался оттуда, осмотрелся в квартире. Значит, кто-то меня туда привел или мне самому это как-то удалось, черт его знает, и тогда я решил, что хватит. Я пошел на улицу Драйзера[2]. Когда входишь внутрь, за тобой закрываются входные двери — и выхода нет. Тут я и познакомился с Лидией. Время от времени я звонил своей бывшей спросить, как она, ей становилось все хуже и хуже, и мы договорились, что я действительно усыновлю ребенка. Она оформила бумаги, проблема была только в том, что характеристика опекуна не так уж и безупречна, но, я думаю, мы и с этим как-нибудь разберемся.

Июль приносит тяжелые, бредовые сюжеты. Пауки, лихорадка и свинец. Лидия только мягко улыбнулась.

— Да, — сказала она в какой-то момент. — Мы так решили.

И это все, что мы услышали от нее в тот вечер. Я не понял, это Стеван так решил, или они вместе так решили, или это Лидия поддерживает его в его решении. Я этого не спросил, мне казалось лишним требовать объяснений о вещах, которые приводят меня в недоумение, передо мной встала дилемма, как воспринимать все это — случается же, только и мог подумать я.

Мы расстались немного возбужденные, где-то после одиннадцати. Дунай, мутно поблескивая, тек так, как будто его ничего не касается. Ивона поцеловала брата, я обнял Лидию.

— Все будет в порядке, — сказал я Стевану. — В любом случае, держите нас в курсе.

— Обязательно, не беспокойтесь.

В квартире нас ждал ад; бетон в Новом Белграде начинает отдавать жар только спустя два-три часа после полуночи.

Я включил телевизор и убрал звук, переключал каналы, чтобы немного прочистить мозги. Певцы не перестали петь, актеры не перестали играть, порно-актёры не перестали совокупляться, военные не перестали стрелять, демонстранты не перестали устраивать шествия…

— Вот дела, да? — сказал я Ивоне. — Надо же, что может поджидать человека в жизни или просто застать его врасплох.

— Я не могу об этом говорить, — сказала она. — Я устала, пойду укладываться. Этот кретин решил заработать все деньги мира, постоянно повторяет, что ему не с кем их зарабатывать, и штрафует за любое опоздание.

— Я еще немного посижу, у меня пропал сон.

— О’кей, спокойной ночи, Милица, — она наклонилась, поцеловала меня и ушла в другую комнату. И оставила дверь приоткрытой, чтобы поступал воздух.

Несколько мгновений спустя я услышал, как она похрапывает. Это был изысканный, сдержанный женский храп, храп единственной женщины, которую я по-настоящему любил и которая любила меня, кто знает за что, она никогда не спрашивала, хочу ли я стать отцом.

Лягушка во мне сообщила, что завтра может стать немного прохладнее. Я открыл окно, где-то вдалеке сверкали зарницы. Пахло дождем.

Перевод

Евгении Шатько

Пять с половиной и пять с половиной

Один их тех дней, пустых, новобелградских, когда человек чувствует себя как полиэтиленовый пакет, причем рваный. Я смотрю на стену напротив. Ничего. Я гнил на дне канала, медленно, с периодом полураспада в сто лет, как и любой другой чертов полимер, придуманный в алхимических лабораториях Елены Чаушеску, уставший, заплесневелый, разведенный, отринувший сам себя, и мне было не до разговоров. И вот — телефон. Он (или она) был (была) упорным (упорной) (ненужное зачеркнуть). Я считал до одиннадцати, как в уличном баскетболе, и думал, эй, когда же этот (или эта) отступится, ну, нет меня. Я сосчитал еще до пяти с половиной и все-таки снял трубку:

— Да?

— Михайло, это ты?

— Я, а кто это?

— Ну, ты, чувак, вообще, ты куда пропал? Это Велибор.

— А, это ты… Что новенького? — сказал я просто для поддержания разговора, пытаясь вспомнить хоть какого-нибудь Велибора. Я знаком с десятью тысячами людей в этом мире, но в ту минуту в памяти не всплывал ни один, который откликался бы на это имя. Он же по моему голосу понял, что я не знаю, с кем разговариваю.

— Слушай, Микоян, ты вообще знаешь, с кем говоришь?