Чтение онлайн

Он вдруг остановился. Лицо его вспыхнуло.

— Ну и что, если говорил? Силой ты меня на заводе не удержишь! — крикнул он.

— Ну попробуй только уехать,— процедил я сквозь зубы.— Попробуй, болван! — Мне хотелось стукнуть его по уху, но я сдержался и спросил спокойно: — Ты лучше скажи, в чем дело, кто тебя обидел? — Он все продол­жал стоять против меня.

— Если в ближайшее время мне не дадут отдельную комнату, то, клянусь, уеду! — крикнул он так громко, что все обернулись.

Я махнул рукой.

Так надо было это говорить с самого начала. Эх, дуралей! И без того сейчас нас везде бьют. А ты еще ко­зырь даешь в руки этому... Ладно, иди к себе и отдыхай. Я поговорю сегодня с Антоном Ивановичем.

Мы расстались с Жаппасом на углу, около общежи­тия, и я сразу же пошел к директору. Но его не было. Секретарша сказала, что он почувствовал себя плохо и уехал домой.

Я уже говорил, что Антона Ивановича Севрюгина, нашего директора, я считаю своим вторым отцом. Он помог закончить мне десятилетку. Он научил меня жить.

Недавно мы ездили с ним в Алма-Ату на совещание передовиков производства. С нами в мягком купе ехал еще заместитель председателя совнархоза, румяный и толстый казах. Дорога длинная, мы разговорились, и каждый вспоминал свое прошлое.

Антон Иванович рассказывал о себе с юмором. Он как бы нарочно принижал себя, показывал, что ни в его характере, ни в его жизни не было ничего героического.

— Представьте себе,— говорил он,— мальчишку-си­роту, которого мир определил подпаском. Целыми днями с длинным кнутом он бегает за коровами и телятами. А были бычки хитрые. Зазеваешься чуток, он тебе под ребро раз — и капут... Ну, надоело мне все это, и я по дался на Иртыш грузчиком...

На затоне Иртышского пароходства была своя жизнь. Грузчики — народ злой, но дружный, научили мальчиш­ку-подпаска кое-чему. И когда пришла революция, он воевал на Восточном фронте против Колчака.

А потом и пошло, и завертелось.

Я слушал рассказ Антона Ивановича, как самую ин­тересную сказку. В Гиссарской долине он командовал отрядом, сражавшимся против Энвер-паши. В горах Памира гонялся за бандами Ибрагима-бека, Работал в штабе Туркестанского фронта, потом в аппарате ТуркЦК. В двадцать четвертом году его направляют в Москву в университет Свердлова. С тех пор Севрюгин строитель: Турксиб, Балхаш, Караганда, Булаттау.

Приходилось спать в кабинете, обедать на сваях. Но все равно это были прекрасные дни его молодости. А в тридцать седьмом году его неожиданно отстраняют от работы. Он стремительно катится вниз: начальник уча­стка, старший прораб, потом десятник. Какое-то всеви­дящее око следит за каждым его движением.

В первые дни войны уходит на фронт жена и. через год выходит там замуж/ Антон Иванович остается в ты­лу, у него еще с гражданской повреждена рука. Через два года, когда стране нужна была сталь, вспомнили о нем и назначили руководителем нашего завода, вернее, стройки.

— Сейчас вот наступило самое время развернуть свой талант, свои способности по-настоящему, да под­качало сердце,— закончил свой рассказ Антон Ива­нович/

Да, с сердцем у нашего директора все хуже и хуже. Чаще он стал уезжать в рабочее время домой. Тогда-то и пошел по заводу слух, что вместо себя Севрюгин про­чит Айдаргалиева.

Я тоже поверил и решил про себя как-нибудь напря­мик спросить у Антона Ивановича, правда ли это. Я во­образил, как вхожу к директору в кабинет и строго, без улыбки спрашиваю:

«Антон Иванович, неужели вы хотите, чтобы дирек­тором стал Айдаргалиев? Вы же делаете большую ошибку!»

И пусть он тогда закричит, что это не мое дело, пусть выгонит меня из кабинета, но я должен сказать ему все честно и прямо. Я просто вынужден сделать это.

Каждое совещание Айдаргалиев начинает так: «Опять Омаров, наша бывшая гордость, оказался не на уровне. А почему? Зазнался, товарищ Омаров! Не мог вынести славы».

«Ладно,— подумал я, подходя к заводоуправлению.— Пусть я дальше своего носа ничего не вижу, но тебя-то, товарищ начальник цеха, я раскусил давно».

Антон Иванович из-за болезни свой кабинет перевел со второго этажа на первый, где раньше располагался техотдел. В приемной, в которой всегда восседала его секретарша, было просторно и светло. Пол покрыт зе­леным линолеумом. Стены синие. Злые языки болтали, что это оттого, что глаза у секретарши голубые. Но я в это не верю.

Антон Иванович в этих делах строг: завод, дочка — вот что у него есть. А сверх этого — ничего! Мне прихо­дилось с ним бывать в компаниях. ?ак бы ни уговари­вали его сталевары, он никогда больше одной рюмки не пил.

В приемной, кроме секретарши, сидел, развалившись на стуле, старик Хисаныч, тот самый, из-за которого я и начал этот рассказ. Но в ту минуту я ни о чем плохом не подумал. Я даже симпатизировал этому маленькому кривоногому сморщенному татарину. Он жил один где- то на окраине города, и у него не было ни жены, ни до­чери, ни собаки — словом, никого.

Когда я вошел, он повернул свое узкое, как лезвие ножа, лицо с рыжеватой бородкой и улыбнулся. И я улыбнулся ему тоже. Забавный старик.

А стариком его прозвали на заводе за бороду. Никто не знал, откуда он появился полгода назад у нас на за­воде. Ходил слух, что он какой-то дальний родственник директора. Но ведь он татарин, а директор русский.... впрочем, все может быть.

— Здравствуйте,—сказал я.— Антон Иванович у - себя?

Секретарша подняла на меня всегда равнодушные синие глаза и покачала головой:

— Его в горком вызвали.

И я уже хотел уходить, как Хисаныч, поднявшись, шагнул мне навстречу и протянул руку. Она дрожала.

— Будем здоровы оба, молодой человек,— сказал он певуче.— Я тоже жду уважаемого директора. Но на­вряд ли он будет сегодня. Из горкома наверняка поедет прямо домой. .

— Что ж, на нет и суда нет,— сказал я и вышел. Старик Хисаныч заторопился за мной.

Секретарша молча смотрит нам вслед теми же голу­быми как лед глазами.

— Знаете, что говорят про вас на заводе?— неожb данно спросил он на дворе и улыбнулся, от этого все ли­цо его собралось мелкими быстрыми складочками и мор­щинками.

— Про меня? — машинально спросил я.

— Да, да, про вас. Говорят, что вы самый лучший сталевар. И еще — хороший парень. Свойский...

Я засмеялся и спросил:

— Вы куда, собственно говоря, идете, Хисаныч?

— Я? Да честно, никуда. Если пригласишь, пойду с тобой.