Чтение онлайн

И тут я кое-что вспомнила.

— О! Я взяла тебе это. — Повесив пакеты с покупками на запястье, я сунула руку в один из них и вытащила коробку с хлопьями. — Вот. Я заметила, что ты на нее смотрел.

Он уставился на коробку, нахмурив брови, затем перевел взгляд на мое лицо.

— Тебе не нужно было этого делать.

Я пожала плечами, сложив губы в небольшую улыбку.

— Мне захотелось.

— Спасибо. — Это слово прозвучало как шепот, когда он осторожно взял коробку и сунул ее в пластиковый пакет. — Я ценю это.

Я посмотрела на него в последний раз, упиваясь его заросшим щетиной подбородком, прядями темных волос, выбивающимися из-под шапки, и его светлыми-светлыми глазами, искрящимися зеленью и благодарностью.

Кивнув, я отвернулась, слегка помахав рукой, и притворилась, что это из-за холода у меня перехватило дыхание, а не из-за грусти при мысли о том, что я больше никогда его не увижу.

Я не успела отойти далеко, когда до моих ушей донесся его голос.

— Галлея, — окликнул он, когда я с тремя пакетами продуктов шла через парковку, и ледяной ветер хлестал меня по лицу.

Я повернулась к нему.

Я смотрела на него, стоящего в кожаной куртке и шерстяной шапке, держащего в руках свой странный пакет, в котором была коробка с праздничными рисовыми хлопьями и игрушка, предназначенная для девушки, которая не была мной.

Он улыбнулся, прежде чем сделать шаг назад и уйти.

— Счастливого Рождества.

Я не успела вымолвить ни слова в ответ, как он исчез в холодной черной ночи.

Но я все равно произнесла это, надеясь, что он каким-то образом меня услышит.

— С Рождеством, Рид.

— Мама. — Я толкнула ее ладонью в плечо, но она даже не пошевелилась. — Мама, проснись.

Было всего семь часов, но в том, что она отключилась до ужина, не было ничего необычного. Я вздохнула, обводя взглядом темную комнату, окна которой были занавешены рваными одеялами, прикрепленными к карнизам пластиковыми зажимами для пакетов. Ее растрепанные волосы рассыпались веером по некогда белой подушке, которая теперь была такого же цвета, как моя кузина Лиззи, которая прошлым летом родилась с желтухой.

Глупо было надеяться, что мама поставит меня на первое место в канун Рождества. Конечно, я была ее дочерью, но пустая бутылка джина, лежащая рядом с ней, была гораздо ценнее ребенка, которого она родила и обещала защищать. Я должна была этого ожидать. Праздники, звон колокольчиков и семейные традиции всегда будут второстепенны по сравнению с этим алкогольным отупением.

Иногда я завидовала, что маме удается так легко от всего отстраниться. Наверняка она большую часть жизни провела в мире грез, а я вынуждена была выживать в этом мире.

Я еще раз попыталась вывести ее из алкогольной комы.

— Мама, — позвала я, стараясь перекричать жужжание ржавого вентилятора в углу захламленной комнаты. — Мама, пожалуйста… — Голос дрогнул, когда на глаза навернулись слезы. — Это же Рождество.

Это не имело значения.

Я не имела значения.

Смирившись с поражением, я наконец отошла от кровати, бросив на маму последний взгляд. Она казалась тенью под грязными, потрепанными одеялами, из ее горла вырывался тихий храп, свидетельствующий о том, что алкоголь не забрал ее навсегда.

Я выскользнула из комнаты и закрыла дверь. В нашем крошечном домике пахло сосной, благодаря единственной свече, которую я нашла в одном из шкафов и которую зажгла зажигалкой «Zippo», в надежде поднять себе настроение и заманить маму на кухню.

Не повезло.

Подойдя к стойке в пушистых носках с изображением лягушек в шапочках Санта-Клауса, я задула свечу, убрала грязную посуду и пустые упаковки и удалилась по коридору в свою спальню с тарелкой вареников. Они блестели от масла, пока я сидела, скрестив ноги, на кровати и смахивала слезы.

Розовые стены, увешанные постерами и вырезками из журналов, были моей единственной компанией в эту ночь, которая должна была стать самой волшебной в году. Отца еще не было дома, и я полагала, что если сегодня и случится что-то хорошее, так это то, что я смогу избежать ругани или порки.

Я включила праздничную радиостанцию и позволила Бингу Кросби исполнить серенаду о моих печалях.

Еда была вкусной.

На душе у меня было одиноко.

Я представила, как Тара и ее мама сидят перед камином, потягивают горячее какао и обсуждают, как они справляли Рождество в прошлые годы.

Я представила, как Рид и его девушка открывают подарки у елки, и безымянная девушка прижимает Косточку к груди со слезами радости на глазах.

Мне хотелось, чтобы ночной холод проникал только сквозь мое покрытое льдом оконное стекло, но зима всегда находила душевные трещины и пробирала меня до костей. Мне всегда было холодно. И я опасалась, что никогда не смогу согреться, сколько бы слоев одежды я ни пыталась надеть.

Покончив с одиноким ужином, я переоделась в пижаму с изображением снеговика и пошла повесить пальто, которое бросила на пол. Я сунула руку в один из карманов, чтобы достать мелочь, а затем спрятать ее в прикроватную тумбочку.

И когда я посмотрела вниз, то застыла.

Я посмотрела еще раз.

Мое сердце сжалось, а пульс участился, когда я увидела лишние деньги вперемешку со смятыми долларовыми купюрами и монетами. Меня охватили шок и благоговение.

Не может быть.

Той ночью я забралась в постель с сильной болью в груди, и слезы благодарности заливали мои щеки.

Когда наступило рождественское утро, я обнаружила, что все еще сжимаю в руках стодолларовую купюру, которую Рид засунул мне в карман. Драгоценный подарок, который я никогда не забуду.

Это был единственный подарок, который я получила в то Рождество.

ГЛАВА 4

Январь 1996 года

— Ты лгунья. — Слюна стекала с подбородка отца, когда он возвышался надо мной, а его глаза светились угрозой. Они были темно-карими, но из-за того, что зрачки расширились и поглотили радужку, казались черными. — Может, я и вырастил шлюху, но я отказываюсь растить лгунью. С кем ты была?