Старший брат
Шрифт:
– Ну, что ты… самый родной. – Я сидел перед ним на корточках и вытирал зарёванную мордочку. – Ты ж мой братка. Самый родной и любимый.
Никитка кинулся мне на шею:
– Лёшенька, я тебя люблю!
– И я тебя, родной. – Я гладил узкую спинку. – И я тебя.
Анестезия была качественной. Девять швов, а я почти ничего не почувствовал. Только повело маленько, когда со стола слезал. Врач, кстати, тоже оказавшийся Лёхой, шутливо треснул меня по загривку:
– Герой! Думать же надо! А если б инфекция?
– Я коньяком…
– Оно и видно, что за тебя коньяк думал. – Он осторожно вёл меня по коридору к своему кабинетику.
Помог лечь, стянул кроссовки, укрыл каким-то стареньким одеялом.
– Лежи. Сейчас наркоз отходить начнёт. Отлежишься, пойдёшь.
Лёха мотался по всему отделению, писал какие-то бесконечные назначения. Дождь мерно барабанил по подоконнику. Я уже почти уснул, когда меня потрясли за плечо:
– Ты как?
– Пойдёт.
– Было больно.
– Ясно. Чаю хошь?
– Угу.
Щёлкнула кнопка закипевшего чайника. Лёха сходил куда-то и принёс тонко порезанный лимон, пачку печенья. Выставил на тумбочку сахар в кофейной банке, поставил щербатую кружку:
– Угощайся.
Беда пришла спустя два года, откуда не ждали. В то солнечное воскресное утро в наш дом постучали. На пороге стояла она – Лариска. Слегка располневшая, но всё такая же красивая.
– Я приехала за сыном, - коротко сообщила она.
И начались для нас хождения по мукам. Суд, потом второй, третий… комиссия за комиссией. Дед, царствие небесное, забирая ребёнка и не подумал о том, чтобы взять у стервы письменный отказ от ребёнка. Самое интересное, что когда дед оформлял малька на своё имя, ни одна собака в ЗАГСе и не подумала сказать ему о том, что нужен этот самый отказ.
Лариска жадно перебирала Никиткины шмотки – на нас, детях никогда не экономили, у нас всегда было всё самое модное и красивое. Я понять не мог как это – она что же, сдала нам Китку на хранение?! Как в ломбард?! Мой мир, моя вселенная безжалостно рушилась.
– Если бы мальчику было десять лет, - объясняла мне судья, - мы могли бы его самого спросить, с кем он хочет жить. А так – все права на стороне матери.
– Жестоко ты… - Лёха пристально смотрел на меня поверх стакана с чаем. – Перебор.
– А…!
– У меня сорвался голос на хрип. – А вчетвером мальчишку насиловать не перебор?! Ты… видел, что с ним… Ты видел?!
Врач поморщился:
– Не кричи. Я видел. Я его оперировал. И двух из тех, что вчера привезли, тоже я шил.
– Когда звонить будешь?
– Куда? – Лёша искренне удивился.
– В ментовку, куда ж ещё…
– Никуда я не буду звонить. Вот оклемаешься и пойдёшь. Домой пойдёшь, мститель хренов.
Это оказалось настоящей трагедией. Никита рвался из рук Лариски, кричал, плакал, цеплялся за меня и мою маму.
– Лёшенька! Лёшенька! Леший! Не отдавай меня!
Я рвался ему навстречу, но меня крепко держал наш участковый дядя Толя.
– Ну, Лёх… Ну, ты чё…
Наконец, Никиту запихнули в такси. Машина резко рванула с места.
Напряжение всех тревожных дней и такое тяжёлое расставание с Никитой закончилось для бабушки инфарктом. Мы уже и не надеялись, что она выйдет из больницы. Я часто мотался в областную кардиологию. Она плакала и гладила меня по щеке:
– Ты уж прости меня… прости дуру старую.
Но, слава Богу, бабушка выжила.
– Послушай, если тебе деньги…
– Пошёл ты! – Лёха оскоблено отвернулся. Потом снова посмотрел в упор. – Ну, почему вы все считаете, что всё в мире можно купить?
– Кто - все? – Я начал злиться. – Мы – это кто?
– Вы – немигающий взгляд в упор, - быки богатенькие. Думаете, что всё вам можно! Что вы всё купите, что всё продаётся! – Он устало опустил плечи. – Ладно… ты всё равно не поймёшь…
– А ты мне объясни…
О Никите в доме говорили редко. Я сходил с ума. Почему Лариска появилась только через девять лет? Зачем ей Китка? Для чего он ей? Где он? Что с ним? Она же не знает, что у него слабые лёгкие, что ему нельзя простывать. А если он заболеет? Кто будет его выхаживать?
Я едва не завалил очередную сессию. Отправленное Лариске в Дмитров письмо вернулось с припиской: «Адресат выбыл». И от самого Никитки – никаких вестей.
Я почти отчаялся…
– Динь, мне деньги нужны.
– Сколько?
– Не знаю… тыщ десять-пятнадцать.
В трубке тяжело вздохнули:
– Ещё что?
– Всё пока. Так привезёшь?
– Куда и когда?
– Можно прям сейчас. Вторая травматология.
Трубка запикала. Нога болела нестерпимо.
Это случилось в конце декабря. Моя утренняя пробежка закончилась, так и не начавшись:
– Лёша!
Кита… Китёнок мой.
Он сидел на заснеженной скамеечке. Уже посиневший от холода. В каком-то стареньком пальтишке и непонятных ботинках. Съёжившийся, испуганный и замёрзший. Китёнок…
– Лёша… Лёшенька.
Он плакал, а я нёс его домой. На руках. Как прежде.
– Я боялся. Что ты не пустишь.
А потом случился конфуз – Никитка отказался раздеваться. При мне. Опустив глаза, он прошептал:
– Выйди… пожалуйста…
Я вышел.
А потом спохватился, что в ванной нет полотенца. Вынул из стопки ещё не глаженого белья большое и пушистое, когда-то привезённое батей из Индии, полотенце и толкнул дверь.
И чуть не упал – вся худенькая спина, узкие плечи, тонкие ноги, попа, - всё было исполосовано. Моего Китку пороли. Он это боялся мне показать?!
– Китёнок мой…
Он долго плакал, рассказывал. Снова плакал. За этот чёртов год что он только не пережил! Вечно пьяный ухажёр матери. Попытки сделать из него «человека». Постоянные побои, голод. Всю прошлую зиму он проболел – почти месяц не вставал, - не было сил. Врача вызвали только тогда, когда температура подскочила за сорок. В школу он не ходил. А неделю назад его избили, крепко. И тогда он решил уйти.
Никита осторожно ел, шумно прихлёбывал чай. А потом уснул, как сидел - за столом. Я уложил его в своей комнате. Нашей комнате.
– Чё за лабуда? Чиф рвёт и мечет.
Дениска, как всегда предельно собран, выбрит, на костюме ни единой складочки.
– С Никиткой несчастье.
– Что на этот раз? Грипп, ОРЗ? – Диня раздражён. Но пока ему удаётся прятать жало.
– Он…
– Что? Неужто насморк?
– Перестань. – Прошу я. – Его избили. Четверо. Всё очень серьёзно.