Старший камеры № 75
Шрифт:
Неожиданно открывается кормушка. Это нанесла визит медсестра. Сломя голову к кормушке бросаются пять-шесть человек.
— Что болит?
— Доктор, я записывался у дежурного… У меня больные почки.
— Врача сейчас нет. Будет во второй половине следующего месяца.
— А мне к венерологу…
— Дерматолога тоже нет.
Она тычет каждому по несколько таблеток и сердито говорит:
— Ну кто там еще?.. Больше к вам не приду, голову только морочите.
Двое, перебивая друг друга, жалуются на зубную и желудочную боль. Одному из них она дает упаковку анальгина и, не выслушав остальных, захлопывает кормушку.
У меня ужасное самочувствие, болит голова, рвота с желчью. Вот уже пятый день не могу попасть к врачу. Ребята видят, что мне действительно плохо. В дверь бьют ногами, колотят мисками.
Я в тюремной больнице. Первыми словами, которыми меня встретили в больничной камере, были:
— Считай, земляк, тебе очень повезло. Сюда попасть практически невозможно.
Попасть в соматическое отделение «Крестов» — задача почти нереальная.
В камере двенадцать человек. Грязное, как везде и всюду в «Крестах», помещение, оснащенное умывальником с холодной водой и писсуаром. Но что больше всего меня поражает, так это то обстоятельство, что в камере, где лежат больные, страдающие желудком, почками, другими внутренними заболеваниями, нет унитаза. По-большому выводят только два раза в сутки, утром и вечером. Как больной ни страдает, как ни просит сводить его по-тяжелому, днем его охрана не поведет. Подобное варварство по отношению к больным граничит с кощунством. Именно с кощунством, поскольку больному, страдающему желудком, в первую очередь необходим унитаз.
После обеда меня пригласили к врачу. Молодой, хорошо упитанный бонвиван больше всего интересовался за что я сижу. Что он так долго записывал в медицинскую карточку, я понять не мог, но все медицинские процедуры свелись к взятию на анализ крови и мочи.
Через пять дней он вызвал меня вторично, и здесь я совершил ошибку, которая оказалась для меня в этих стенах роковой. Я рассказал ему, что находился в психиатрическом отделении 4–0. К вечеру того же дня из тюремной больницы меня выписали и перевели опять в общую камеру. Патологическая боязнь «как бы чего не вышло» и на этот раз взяла верх.
«Кресты» медленно выпускают жертву.
На следствие меня возили в один из многочисленных городишек Ленинградской области. Каждая поездка занимала приблизительно неделю.
Адвоката по-прежнему не было. Меня успокаивали, что адвокат посетит меня на закрытии следствия.
Методы работы следственных органов в этом известном районном городе в принципе мало чем отличались от методов работы ну, скажем, в Тургайской области Казахстана.
Узкие коридоры, ха-ха-ха! Идут убийцы и воры, ха-ха-ха! И среди них затесался глупый поэт. Как он здесь оказался? — Судьбы привет. — Хотел деньжат заработать? — следователь кричит. — Хотел всю икорку слопать?.. — Закон не спит! — По городам катался?.. У-у-у паразит! — С любовницей развлекался! На чей лимит? — У нас страна не такая, один раз в год… — Посылка из Нью-Йорка и теплоход… — На нетрудовые доходы явно живет! — Шампанским явно без права полощет рот! — А мы вот тут прозябаем… в зиндан его! — Да что мы тут разбираем?.. Было б кого! — Какого еще адвоката?.. Ты кто такой? — Письмишко хочешь к брату?.. Письма долой! — А впрочем, давай «накалякай»… может, и дойдет. — Эй, хватит вам с этой дракой… обед идет.В этом КПЗ в годы немецкой оккупации находилась то ли полиция, то ли гестапо. Времена меняются, но режимы уничтожают людей одними и теми же методами. Правда, сейчас перестройка, заключенных в камеры с допросов не приносят, а приводят, что касается холода, антисанитарных условий, все осталось, как прежде. Туберкулезники, гриппозные, желудочники, больные, страдающие кожными заболеваниями — все валяются на общих нарах, все пьют общей кружкой из общего ведра. В век кибернетики, электроники, освоения космоса уничтожение себе подобных остается излюбленным занятием человека.
Сегодня я закрыл дело. На закрытие следователь пригласила адвоката. Вначале наша беседа с адвокатом носила крайне неприятный характер.
— Ну вот видишь, дорогой, сколько веревочке ни виться, конец будет… Придется отвечать. Зачем совершил?!
Я опешил. Адвокат, которого я ждал как бога, продолжает линию дознавателей и «мудрецов» из судебно-медицинской экспертизы. Мои нервы не выдерживают. Я вскакиваю со стула:
— В чем дело?! Вы адвокат или прокурор?! Кого вы мне привели? — обращаюсь к следователю.
Следователь не обращает на мои слова никакого внимания, но покидает кабинет. Адвокат провожает ее взглядом и, когда она выходит, говорит со мной совершенно другим тоном. Я понимаю, что в момент моего прихода разыгрывается обыкновенная сценка из жизни советских бюрократов. Вечная перестраховка, боязнь, как бы чего не вышло, привели к тому, что даже адвокаты, прежде чем защищать, обязаны вот в таких сценках доказывать нетерпимость к подследственному.
— Ну что ж… будем вас защищать. У меня такие дела уже были… Да. А у вас деньги есть? — задает мне чисто деловой вопрос. — Как вы со мной собираетесь рассчитываться?
Я передаю адрес, по которому ему должны переслать деньги. По его тону и смыслу задаваемых вопросов я понимаю, что степень тяжести моего преступления невелика. Что касается наказания, оно за аналогичный поступок в стране, где презумпция невиновности применяется, было бы отменено.
Обсуждение дела занимает не более получаса. Адвокат обещает встретиться со мной еще до суда. Меня уводят в КПЗ.
В КПЗ грязно и холодно. В камере полно больных.
На этап в «Кресты» я не успел. Целая неделя в кишащей бациллами клоаке. И это в сердце страны. До Санкт-Петербурга на электричке сорок минут.
Глухая ночь. Мы лежим на длинном дощатом настиле и задыхаемся от испарений, исходящих из железного бака, наполненного мочей, нас шестнадцать человек. Чтобы забыться, я закрываю глаза.
Опять меня доставили сюда, Где будут рвать меня на части, Где отберут мои года Служаки хитрой власти. Над КПЗ склонилась ночь. Мы спим на голых досках, А мне вот стало вновь невмочь От тяжкого вопроса. Придет свобода или нет. О, господи! Всевышний, Ты сотворил и тьму, и свет. Неужто вновь я — лишний? Но бог молчит, лишь разговор С соседних камер слышен. Кричит там что-то шлюхе вор, И дождь стучит по крыше.Когда я открываю глаза, Муза растворяется в ядовитой камерной гнили. Гниль незамедлительно захлестывает глотку, сжимает виски. Чтоб от нее избавиться, одно спасение — уйти к Морфею или вновь вернуть музу. Выбираю второе.
Под напряжением тело гудит, Сердце стучит ошалело. Камера спит, я не сплю. Какое всем до меня дело! Рядом насильник 19 лет. Справа лежит убийца. А вон и громила ждет рассвет — Поймали на озере Рица. А я фотограф, забытый тобой Писатель, поэт, бродяга. В дороге и в стужу, и в дождь, и в зной. Сегодня попал в передрягу. Проснулся насильник — безмозглый щенок. Цигарку скрутил и бродит. Ему девятнадцать, и это не рок Им пенис пока верховодит. Громила в наколках крепко уснул. Любитель страшных историй. Во сне он видит разбойный загул, А может быть, вольное море. Чуть дальше — алкаш, он подавлен, разбит, Украл непонятное что-то. На «химии» был, а свобода в кредит Смешна, словно срочное фото. Убийца проснулся, вот это судьба. Второго уже убивает. К несчастью родила сынишку жена, А может быть, к счастью, кто знает? Ужасные судьбы, великий раздор, Меж счастьем, судьбой и Фемидой, Ушел в потолок лихорадочный взор. Засела в груди обида. Но горше всего, что уходит любовь. Разлука любовь уничтожит. В висках, словно маятник, мечется кровь И грусть по тебе все гложет. Беру фотографию — снова ты Любимая, милая Анна. О, сердце мое, о родные черты. О, жизнь, ты проходишь так странно.ЭПИЛОГ
Привет Джон! Эту повесть, посвященную тебе, я дописываю на Черной речке в гостинице «Выборгская». Сегодня в шесть часов вечера меня выпустили из С. Петербургского ИЗ 45/1, именуемого в народе «Кресты». Я получил 2 года 6 месяцев СНХ, что переводится как стройки народного хозяйства. Я буду жить в общежитии, дважды в день отмечаться, ночевать в специальной комендатуре. «Химия», Джон, это относительная свобода. В народе ее называют свободой в кредит, поскольку за малейший проступок условно осужденный подлежит немедленной отправке в колонию.