Чтение онлайн

– Так что ж ты тогда жилы из меня тянешь, старый хрен?! – не поднимая головы, глухо простонал Кравцов.

– Да к слову пришлось, – пожал плечами доктор и, чуть помедлив, мягко поинтересовался: – Ты вот про собачку вспомнил…

– О чем вы, дядя? – перебила его Липа и присела рядом с Егором.

– О Пушке.

– Ошейник… – отозвался парень и в упор посмотрел на доктора. – Не отец – мать сказала.

«А глаза у него действительно удивительные, как верно племяшка подметила, – невольно подумалось Карлу Натановичу. – Только вот незачем ей к парню так ластиться…» – Покоробило его немного, что припала Липа безвольной головой к Егорову плечу, да глаза томно закатила.

– Эй, Натаныч, чего замер?! – гаркнул Кравцов. – Живо давай сюда свою вонючку! Не видишь, девка опять в обморок брыкнулась!

– Чтоб второй раз за день?! – удивился доктора. – Ежели только… – Он вдруг хлопнул себя по лбу. – Ну девка! Ну шустра! Видать, гормоны играют. – Он поднес к носу племяшки смоченную нашатырем вату и спросил у Егора, будто невзначай: – Так и что же Христина про ошейник-то сказала?

Алимпия поморщилась, чихнула и, выпучив испуганно глаза, живо сдвинулась подале.

– Сказала: «Если найдешь мертвую собаку – найдешь счастье», – зыркнув на нее исподлобья, буркнул Кравцов и встал с дивана. Обошел стол и уселся в хозяйское кресло, прежде сбросив долой атласную подушку.

– И все? – спросил доктор, заподозрив неладное.

– Нет, не все. Еще сказала: «Живой пес счастье не отдаст, а с мертвого – сам возьмешь». Я уж думал, шкуру придется сдирать: может, ценная какая, но после смекнул, что в ошейнике дело. Покажешь, старый хрен, где спрятал?

– Отчего ж не показать, – обреченно вздохнул доктор, – ты как раз и сидишь на нем.

Без всяких раздумий Егор вытащил из голенища финку.

– Резать обивку не позволю! – «дал петуха» Карл Натанович.

Кравцов спрятал нож, перетащил кресло в центр комнаты и перевернул кверху днищем. Уперся в него рукой, а другой обхватил резную ножку и со всей дури дернул.

Доктор аж зажмурился от эдакого вандализма.

– Открутить не пробовал? – воскликнула Алимпия, но опоздала: вырванная с мясом деревяшка осталась в руке парня.

– Мудро запрятал, – тихо произнес Егор, вытащив из полости бархатную ленту. Пропустил меж пальцев. – Пять камней, как и говорила. Однако сдается мне, что ворованные они, как есть ворованные: мамкой моей у отца твоего. Так что, забирай! – Он бухнулся пред Липой на колени и с треском разорвал бархат.

– О-ох, – выдохнула она, подставив руки ковшиком.

Сердечко Карла Натановича опасливо ёкнуло: в ладонях племяшки переливались радужными гранями маленькие прозрачные камушки. Он быстро отвел бегающий взор и в расстроенных чувствах подошел к поверженному креслу, приподнял его и прислонил к стене. Кресло завалилось на бок.

«Надо бы в починку отнести», – подумал он. Придвинул к столу пуфик, положил на него атласную подушечку и уселся, едва доставая подбородком до края столешницы.

– А мне они тоже не нужны, – неожиданно произнесла Липа, хитро поглядывая на дядю. Она подошла к столу и без раздумий высыпала бриллиантики в пузатую чернильницу. – Пусть у тебя побудут: авось на черный день сгодятся.

«Умна не по годам, – грустно улыбнувшись, подумал Карл Натанович, – сумела-таки разглядеть стразики… Однако, не выдала старика…»

– Дядя, ты не закончил! – бросила ему Алимпия, возвращаясь на диван. Скинув домашние туфли, она удобно устроилась, подломив под себя ноги. – Что же, по-вашему, случилось дальше?

– А дальше, я вот что мыслю! – встрепенулся доктор. – Аркадий умирает, но накануне просит меня быть твоим опекуном. Смею предположить, что о нашем с ним разговоре Людвиге донесла по простоте душевной Христина. Она в доме все закоулки знала, могла и услышать невзначай. Не ведаю уж, какими такими чарами околдовала баронесса старика Кноппа, какие райские кущи посулила, но итог для меня оказался весьма печальным. На церемонии было оглашено поддельное завещание в пользу Людвиги, а настоящее, ежели оно все-таки существовало в природе, безнадежно кануло в Лету. А на «нет», как говорится, и суда нет. Однако ж, Игнату, мне помнится, свезло куда больше… – промолвил он и внимательно поглядел на Егора. – Может, поведаешь нам, чем же Аркадий Маркович отблагодарил отца твоего за верную службу?

Из угла раздалось тяжелое сопение: парень думал.

– Ну же, Егор! – воскликнула Липа, нетерпеливо заерзав на диване. – Чего молчишь?! Говори уже!

– Не спеши в камыши, – вяло усмехнулся он, хрустнув костяшками пальцев.

– Профессор, обед готов! – раздался от двери звонкий голос горничной Катерины. – Мальчика накормила, барин почивать его понес. Срыгнул, как положено… ой! Не барин – мальчик срыгнул. Вам подавать в золотом исполнении или на фарфоре?

– Милочка, ступайте на кухню, – ответил доктор, нетерпеливо махнув на нее рукой. – Мы скоро будем.

– Где прикажите накрывать? – спросила она и, кокетливо покосившись на Егора, поправила едва заметный в копне рыжих кудрей кружевной чепчик, тем самым разозлив Алимпию.

– Где всегда! – повысила голос Липа. – Идите, Катя, куда вам сказали! – Она вскочила с дивана и, позабыв про туфли, подскочила к столу. – Дядя, почему ты позволяешь прислуге заходить в кабинет без стука?!

– Э-э, – растерянно протянул Карл Натанович, – так ведь не раз говорено было…

Горничная криво усмехнулась и юркнула за дверь.

– А ты что скалишься, медведь неотесанный? – набросилась племянница на Егора. – Сам пришел к нам за помощью – так говори всё, как есть!

– Не рычи, женщина! – Кравцов взял в руки картуз, ковырнул ножом изнаночный шов засаленной подкладки и вытащил сложенную в несколько раз ткань. – Вот, глядите!

В крайнем нетерпении доктор выбрался из-за стола, поправил пенсне и вперился в развернутое парнем гобеленовое полотно…

…Грозовое небо. Сполохи зарницы освещают старый погост с торчащими из земли каменными надгробиями и белую часовню, чей покатый купол венчает православный крест. Ложные оконницы по обеим сторонам арочной двери. В нишах – преклоненные фигуры монахов в длинных одеяниях, в руках – лампады с мерцающими свечами. Одна створка двери приоткрыта. Кто-то выглядывает из нее, но кто – не разобрать, лишь неясная тень, прошитая сиреневой нитью, падает на белокаменную ступень. На темном надгробии, что ближе к часовне, будто заплатка, круглая монетка желтыми стежками отмечена, а те могилы, что далее – в тумане белёсом тонут…

– Мрак какой-то, – прошептала Алимпия.

– Не то слово, – буркнул Егор.

Карл Натанович приложился пятерней к часовне и печально вздохнул.

– Дядя, вам знакомо это место? – тут же спросила Липа.

– Н-нет, но вот автор… – замялся он, – видишь эти маленькие буковки – «эн» и «бэ» – в правом углу?

– Вижу.

– Инициалы Наталии Брукович. По правде говоря, мать твоя, Липушка, не большая мастерица была по части ткачества, но вышивать любила. Как сейчас помню: заглянул к ней однажды по врачебной необходимости, проведать, не отошли ли воды, а она сидит себе на полу и между схватками иглой в пяльцы тычет. Спросил, что ж такого важного мастерит – не ответила. Фартуком работу прикрыла, да глазами на дверь указала, – почти взаправду всхлипнул доктор.