Чтение онлайн

Когда несчастные дошли до конца шеренг, спины их были окровавлены… Я отвернулся, отошел от этого ужасного места…

Потом я вспомнил, что писарь обещал мне указать ночлег, и вернулся обратно к тому месту, где стоял раньше. Писаря тут уже не было. Я стал искать его в толпе.

Вся площадь была запружена людьми. Трудно было протискиваться сквозь гущу. Окна, балконы, крыши, заборы прилегающих к площади домов, деревья палисадников, пролеты церкви на площади — все было усеяно людьми… Наказываемых вели теперь сквозь строй вторых шеренг. Кровь ручьями стекала через пояс, на штаны, за голенища сапогов.

— О-о-ох!.. — застонал среднего роста солдат. — За что страдаем?!..

Раздался зычный голос командира: — Первая рота! Переменить шпицрутены.

Первые две шеренги бросили окрашенные кровью шпицрутены и взяли из кучи тут же приготовленных свежие.

Писаря я все никак не мог найти.

— Братцы!.. — крикнул высокий солдат. — Безвинно мы страдаем!.. Мы хотели волю народу!.. Нас за это казнят! Братцы! Помогите! Бросьте розги!.. За вас мы страдаем! За ваших отцов и детей!..

Публика зашевелилась; послышался подавленный вопль. Шпицрутены как будто стали мягче опускаться на изрубленные спины. Но рявкнул полковник команду, и с прежней силой засвистели они. Сильней забили барабаны, звучней завизжала флейта, заглушая слова солдат…

В конце второй шеренги среднего роста солдат повис на ружье. Подошел врач, фельдшер. Врач взял пульс солдата. Фельдшер приложил к носу того пузырек с какой-то жидкостью. Солдат вздрогнул, но не встал на ноги… Я протиснулся сквозь толпу и быстро пошел, не отдавая себе отчета, куда иду…

…Служба в Крымском батальоне в техническом отношении была легче, нежели в кирасирах. Но зато в отношении дисциплины здесь было еще суровее. Наш батальонный командир Максимов был жестокий человек. У него было совершенно своеобразное, свойственное николаевщине, понятие о справедливости.

Он был грозой батальона. Наводил ужас не только на солдат, но и на офицеров и штатских. Особенно жестоко преследовал он за неряшество и пьянство, нередко засекал насмерть.

Он был огромный, кряжистый, с толстым брюхом, с лицом похожим на Асмодея [2] . Его так и прозвали: «наш Асмодей». Ходил Асмодей, опираясь на толстую желтую суковатую палку. Завидев издали его страшную фигуру, каждый старался обойти его так, чтобы не встретиться. Он имел обыкновение останавливать на улице каждого солдата и осматривать, в каком состоянии его обмундирование.

Как-то шел я по улице. Это было зимой. В рассеянности я не заметил, как очутился невдалеке от него. Точно из земли вырос он. Он стоял и распекал стоящего перед ним навытяжку солдата, тыкая в него палкой. Я свернул с тротуара, делая вид, что хочу зайти напротив в лавку. Но он уже заметил меня.

— Солдат! — крикнул он мне.

«Ну, попался», подумал я. Дело в том, что на мне было мое собственное обмундирование, сшитое по-офицерски. Это было мое праздничное платье, которое я надевал вне службы.

Я подошел, снял фуражку и вытянулся.

Он осмотрел меня с ног до головы, как вещь на выставке, и потом перевел взгляд на другого солдата. На том было истрёпанное казенное обмундирование. Больше всего истрепаны были сапоги, носки которых «просили каши». Крючки у воротника отсутствовали, отчего шинель неплотно прилегала к шее, пуговицы были не чищены, одной недоставало.

— Вот видишь, — обратился он к нему и ткнул в меня палкой. — Он тоже такой солдат, как и ты, однако, смотри-ка, как он одет. Любо посмотреть на него. — К моему крайнему удивлению, Асмодей действительно любовался мною.

— Все на нем ново и не казенное, а собственное, на свои средства приобретенное. Чисто, опрятно. Приятно смотреть. — И голос его при этом словно таял от удовольствия. — А ты, — сукин сын, подлец, — загремел он опять, — как ты одет? Он такое же жалованье, получает, как и ты. Неряха… Солдат не должен надеяться на казенное. Казенное обмундирование должно храниться только для смотра, на парад выйти, на ученье. А для остального времени солдат должен иметь свое собственное.

«А если он не может заработать?.. — думал я. — Где же он возьмет? Воровать ему, что ли?..»

— Вот ты истрепал казенное и ходишь не как солдат его величества, а как босяк, как нищий. Стыд и срам смотреть… Откуда казна возьмет столько денег, чтобы одеть вас всех таких нерях, босяков.

— Ты, братец мой, из каких? — спросил он у меня.

— Из евреев, ваше высокоблагородие.

— Ну вот, видишь, — обратился он к солдату, — еврей и ходит в собственном, а наш русский, ежели не вор, не пьяница, то неряха… Отправься, братец ты мой, с ним в роту, с этим неряхой, — приказал он мне, — и скажи фельдфебелю, что я приказал дать ему 300 розог на первый раз и при тебе, чтоб ты это видел.

Несчастный помертвел. Лицо его стало землистого цвета. На вид он был мозглявый, слабый. Для него 300 розог — это мучительная верная смерть. У меня сердце упало.

Мы шли молча.

Фельдфебель был как раз в роте, когда мы явились.

— А, здравствуй, брат, — встретил он меня. — Что, должок за работу хочешь получить?.. У меня, брат, денег еще нет. Не сумел разжиться…

— Не в том дело, — сказал я. — Тут несчастье случилось…

— Что такое?..

Я рассказал. И попросил, нельзя ли как-нибудь замять это дело.

— Что ты!.. — схватился он за голову. — Да как же я-то могу замять?.. Ты же, брат, знаешь Асмодея. Он завтра же потребует меня и спросит.

— А вы скажите, что исполнили.

— А ежели он узнает?.. — Он, видимо, между тем соображал что-то…

— Да уже как-нибудь… — настаивал я, заметив его колебание. — Вечно буду благодарен…

— Да я, брат, знаю… Но как же?.. Страшно… Ей-же, ей… Действительно, несчастье… Ну, уж ладно… Как-нибудь устроим… Так ты скажешь, что при тебе, мол, был наказан, ежели тебя спросит завтра…

— Конечно, скажу. Может быть, сегодня еще спросит: я сегодня буду на часах.

— Смотри в оба, а то нам обоим попадет…

Он велел внести три пачки розог, по сто в каждой.

— Ну, Ковальчук, раздевайся и ложись, — приказал он, — будем тебя наказывать.

Ковальчук лег.

— А вы, братцы, — обратился он к двум солдатам, которые должны были наказывать, — пучками как есть: раз, два, три — и готово: поняли? И это, значит, триста и будет сразу… Получил свое и готово… Надо же товарища выручить — завтра, может быть, и ты в такую беду попадешь…