Чтение онлайн

Вслушиваешься в это обновленное звучание древнего амфибрахия — и ощущаешь воедино две стихии родной земли: неподвластную нам (и слава Богу) мощь природы — и в природе нашей, людской, в глубинах подсознания укоренившуюся грозовую стихию нашей давней и недавней Истории… Такой поэт — будь он воистину выкован и закален заводским металлом — не может не различать стозвучье и стоцветье роскоши зеленого царства трав и лесов, особенно если это — и нива его предков, и край его детства. Мало у кого из пишущих сверстников моих так «перекликаются» меж собой — порою и в «гармонии контрастов», в явственной трагедийности — трубные и ревущие гласы вот уж точно «тяжелой» промышленности и певучие нежные ноты заповедно-родных уголков сельщины. Причем, как правило, именно в таких «перекличках» проявляется собственно стиховое мастерство автора, проступает искусная строфика, утонченная архитектоника строк:

Этот брод (тут уж без метафоры можно сказать — поистине в огне) для Конецкого — понятие «Дом». Во всем его многообразии. И тот деревянный — изба окраинная, где жил в детстве,

Вот провидческая суть поэзии: созданный в 60-х образ сегодня стал символом… Это и Дом как очаг, гнездо любви, нежности и родства, создаваемый лирическим героем и его сверстниками. Это и Дом — как Родина. Как судьба. Как Поэзия — и все это тоже подверглось гибельным напастям. И ради сохранения такого Дома тоже необходим поступок. И самопожертвование, способность к коему — одна из главных основ русской православной души: понимание этого по нарастающей чувствуется в трехтомнике… Центральной, самой драматической страницей этой панорамы стало, по-моему, стихотворение «Отцовский дом» — микроповесть, внутреннего нравственно-психологического, событийного и социального заряда которой иному пишущему на немалую поэму хватило бы. Взрослые сыновья приезжают в дальнее село к вдовому отцу-старику: пожар спалил отчий дом, и они его строят вместе заново. И вот уже «на стропилах» дом, и старик падает и, умирая, признается сыновьям: он сам поджег старую избу, чтоб только сыновья вспомнили, где их Дом. Где их Родина… Жертва вечерняя… «Всего-то оставалось дел немного:/Достукать крышу да поставить печь…»

Да, такой поэт — не из тех, кто, оглядываясь на свое прошлое, мнется и уверяет: мол, «не был, не состоял, не участвовал…», кто стыдливо «обновляет» на нынешний лад или вовсе вычеркивает сугубо «советские» свои творения. Был, участвовал! — потому есть и сегодня! — вот что говорит Юрий Конецкий и от своего лица и от лица своих трудовых ровесников, тех, кто, может быть, ни разу в жизни не произнес слов «гражданственная честь» и «патриотизм», но для кого они святы смолоду… Потому-то он целиком воспроизвел во втором томе «Уральский временникъ» (так в подлиннике) великолепный свод поэм, раскрывающих дивную, горестную и прекрасную историю Урала именно как «станового хребта» России. А вошли в этот впечатляющий эпос не только произведения, рисующие портреты ратных вождей, вождей духовных, созидателей, промышленников и купцов (Ермак, Татищев, Демидовы, Ползунов, Симеон Верхотурский), но и такие поэмы, как «Кумачовый год», где воссоздано революционное время, а одним из главных героев стала такая, мягко говоря, неоднозначная личность, как Я. Свердлов. Но — утверждаю! — Конецкий глубоко нрав в том, что знакомит новых читателей и с такими эпическими страницами своей поэзии. И не только потому, что в них нет ничего конъюнктурного («при Советах» они с великим трудом шли в печать), и грешно «улучшать» свой творческий облик задним числом. Это — печать нашей Истории: разве мало мы понесли потерь из-за того, что из нее многое вычеркивалось в угоду политповетриям?! Полнокровие художественно-исторической картины, созданной поэтом-гражданином, — лишь оно может стать подлинным хлебом духовным. Сказал же сам автор в своем стихотворном комментарии к этому своду: «Я следовал бесхитростной задаче, в архивах документы теребя, понять, как Время шло, смеясь и плача… Жил ненавидя, радуясь, любя».

Так и сегодня живет мой талантливый уральский сверстник, подвижник Русского Слова, кипучий и неутомимый поэт Юрий Конецкий. Да разделят читатели его новых книг эту участь.

Опубликовано в журнале «Наш современник» № 11, 2008

Сето — едва ли не самый неизвестный «общественности» народ из тех, что ныне зовутся малочисленными. Не раз бывало: человек даже с глубоким интересом к этнографии знает, что где-то живут нивхи и юкагиры, слыхал о караимах и алеутах, но ничего не ведает о племени, обитающем гораздо ближе — на землях вокруг святой Псково-Печерской обители и Изборска, рядом с Псковско-Чудским озером, в краю, столь же красивом по природе своей, сколь и по имени, — в Причудье…

Сето, древнеправославные и стойкие в своей «русской» вере люди, близкие по языку эстонцам, карелам и вепсам, всегда хотели оставаться собой. Сето, по общему признанию прибалтов и скандинавов, — самый трудолюбивый народ среди населения Балтии и севера Европы.

Но если материальную сторону культуры сето (шедевры ткачества, скажем) наши энтузиасты и подвижники не только спасают, но и возрождают, то их эпос и фольклор оказались сейчас практически невостребованными. Им и прежде не везло, никто в советские годы не стал бы переводить эпические сказания сето, ведь Пеко, герой одноименного эпоса, богатырь-полубог, запросто беседует и с Христом, и с Николой-угодником. Насквозь пронизаны православными мотивами и другие сказания о нем, кроме того, в них и не пахло никогда «антифеодальными», «бунташными» тенденциями. Нынче же… Нужна ли кому-нибудь фольклорно-эпическая сокровищница исчезающего народа?.. А ведь перевести хоть часть ее — немалый труд, требующий времени.

Вниманию читателей предлагается одно из множества песенных сказаний, бытовавших среди приозерных сето, в рыбацких селениях. (Мальчишкой, бывая на разных торжествах в домах дальних — по отцовско-дедовской линии — родственников, заполнил несколько общих тетрадок записями этих сказов.) Их излюбленный герой — рыбак, богатырь Айво. В одних сказаниях преобладают христианские мотивы, в других царит язычество, с лешими, водяными и домовыми. У предлагаемой песни, кстати, есть два варианта: в одном Айво перед каждым своим деяньем усердно молится, в другом — обходится без «Отче наш». Первый вариант очень колоритен, но второй — вдвое короче, поэтому я и хочу предложить именно его. Хотелось бы, чтобы читатели прониклись пониманием самобытности «причудливого» народа по имени сето…

Айво в челноке однажды вышел в озеро под утро и большой поставил невод. Стало солнце подниматься, словно в зеркало, смотреться в синеву воды озерной.

Айво невод поднимает — ни одной рыбешки нет, даже маленькой плотвички, даже юркого ерша. Вновь пускает невод Айво в глубину озерных вод. Терпелив рыбак, он знает, что удачу надо ждать…

Поднялось повыше солнце, синеву зазолотило в небесах и на воде. Снова тащит невод Айво. Снова в неводе улова никакого нет совсем, легок невод, как вначале. Ни салаки в нем, ни щуки, ни тяжелых судаков. Айво в третий раз бросает, терпеливый, смирный Айво, свой надежный, крепкий невод в глубину — и снова ждет.

И уже над головою светится-сияет солнце, темя жарко напекло. В третий раз перебирает Айво невод, — ни рыбешки. Не сверкает чешуя, серебром не отливает сеть смоленая его…

И тогда озлился Айво, терпеливый, смирный Айво, на Хозяина Воды, на Озерного Владыку. Плюнул в воду, рассердясь, кулаком по водной глади стукнул, брызги полетели. И в сердцах он закричал: «Ты зачем, владыка Пейпси, рыбу в невод не пускаешь и не даришь мне улов?! Я не первый год рыбачу, мы давно с тобою дружим, и всегда ты мне удачу посылал из глубины.

И всегда уловом крупным, судаком и щукой были сети у меня полны. Я ж тебе всегда подарки очень щедрые дарил: перед каждою рыбалкой хлеб, завернутый в бересту, а бывало, даже яства по волне к тебе пускал. А на праздник непременно я всегда хмельного меда выливал горшочек в воду, чтобы ты повеселился… Чем тебе не угодил я и на что ты рассердился? Что ты хочешь от меня?!»

И от слов горячих Айво гладь озерная вскипела, волны вдруг забушевали, небо черной пеленою вдруг покрылось, гром ударил, поднялась большая буря. И челнок долбленый Айво буря к берегу помчала и ударила о камень, о прибрежную скалу, и разбила сразу в щепки.

А рыбак и сам, как щепка, от могучего удара над водою полетел. На песок упал, и тут же потерял сознанье Айво. И, как мертвый, до заката на песке он пролежал.

Но очнулся, встал и вспомнил, что случилось, огляделся, отряхнулся… Видит — озеро спокойно. А у ног его лежит на песке большая щука.

«Вот спасибо, Водяной! — закричал оживший Айво, — ты разбил челнок мой верный, но меня в живых оставил, да еще с такою щукой я теперь домой вернусь!»

Потянулся Айво к щуке, что лежала и хватала воздух ртом своим зубастым. Взял ее — и в изумленье тут же выронил. Была та щука — одноглазой! Да, всего одним лишь оком на него смотрела рыба… «Что за диво?! — прошептал он. — Я еще ни разу в жизни одноглазых рыб не видел…»