Чтение онлайн

[Дмитрий Быков:]

— А что с вашей библейской пьесой — версией биографии Соломона между «Песней песней» и Экклезиастом?

[Григорий Горин:]

— Я действительно мучаюсь этой тайной: что должно было случиться с могущественнейшим и мудрейшим человеком, чтобы появился Экклезиаст, самая мрачная и безнадежная книга Ветхого Завета? Но эта пьеса мне не дается до сих пор. Я изучал каббалистику, консультировался с историками, массу книг прочел — но тут я сталкиваюсь с более значимым литературным материалом, чем когда-либо. Меня парализует ответственность. Я пишу, но сколько еще буду писать, не представляю.

[Дмитрий Быков:]

— А еще над чем вы сейчас работаете?

[Григорий Горин:]

— Над собой. Худею. Вне зависимости от своих отношений с деловыми кругами писатель не должен полнеть. Это я как врач говорю.

Патриотизм в очередной раз стал лозунгом момента. Власть снова пытается научить нас Родину любить. Выступления, обращения и программные документы Владимира Путина и его команды запестрели не только советской, но даже славянофильской лексикой. Национальная идея есть, сказал Путин, вручая Государственные премии деятелям культуры.

Идея — вот она, смотри не хочу. Сегодня ее имя — Путин, понятие столь абстрактное и размытое, что лучше его не обсуждать. В конце концов, такую большую страну, как наша, только и можно объединить чем-то предельно расплывчатым. Другой вопрос — можно ли любить столь туманную сущность? Боюсь, что нет. А стоит ей, согласно детской считалке, хоть немного выйти из тумана — становится виден ножик, вынутый из кармана.

Здание нового патриотизма приходится строить на гнилых и шатких опорах. Определяться с главными, системными понятиями придется все равно, а этого-то как раз ни Путин, ни его идеологи сделать не способны. Дальше ритуальных и общих слов их планы не простираются. Любовь к Родине сегодня в России невозможна ни по идеологическим, ни по экономическим соображениям. Страшно произносить подобные слова, но если кремлевские (да, впрочем, и зюгановские) идеологи любым доводам рассудка предпочитают пафос, называть вещи своими именами приходится журналистам. И потом, что за священная корова эта любовь к Родине? Правильно писала Елена Иваницкая: от любви до ненависти один шаг. Может, лучше не любить, а тихо и корректно сосуществовать?

Главная проблема в том, что у женщины, которую долго и извращенно насиловали, желание атрофируется. Никакие перевороты в нашем общественном сознании не превратили Родину из грозной и непредсказуемой мачехи в заботливую мать, умеющую не только требовать, но и жалеть. Родина любит нас покорными, жертвенными, а лучше бы мертвыми.

Семьдесят лет советской пропаганды и триста — предшествующей косности сделали свое дело: людей со вкусом от патриотизма тошнит. С химерой слепой любви к Отечеству не справился даже такой всероссийский авторитет, как Лев Толстой, называвший патриотизм дурным и вредным плодом чувства национальной исключительности. Плюс к тому российская государственность упрямо делала все возможное, чтобы любить Родину для порядочного человека стало как можно более затруднительно, а то и вовсе немыслимо. Россия для всего мира была жандармом, а для собственного населения — надсмотрщиком.

Интеллигенция, правда, придумала жалкую лазейку — стала утверждать, что отождествлять государство с Родиной ни в коем случае нельзя. Современному россиянину — в чем, пожалуй, его главное отличие от соотечественника начала века, — уже ясно, что очень даже можно. Родина без государства — это не более чем пейзаж. Пейзажи наши хороши, кто же спорит. Но народ и государство — понятия неразделимые, как палач и жертва: государство мытарит, грабит, имеет — народ терпит, покрякивает и подмахивает. Тот факт, что, разрушив одну тоталитарную систему, этот же самый народ после некоторого разброда немедленно созидает другую (и, когда бы не Запад, давно преуспел бы в этом и сейчас), не должен оставлять никаких иллюзий даже самому упертому славянофилу.

Да славянофил этих иллюзий и не питает, он совершенно убежден, что прав был стыдливый гомосексуалист и бесстыдный консерватор Константин Леонтьев. Чтобы спасти великие ценности нашей духовности и культуры, нас надо неустанно подмораживать. Это и позволяет нам оставаться оплотом величия духа среди демократического измельчания западных душ. По-своему это, безусловно, справедливо: не будет большим преувеличением сказать, что величие — и Родины, и культуры, и народа — во многом обусловлено масштабом империи и мощью ее гнета. Сила сопротивления или сила сладострастной самоотдачи, энергия отталкивания или энергия слияния с режимом способны вызвать к жизни плеяду истинных гениев. Если допустить, что чудовищные крайности вроде фашизма и сталинизма бесповоротно отошли в прошлое с появлением Интернета и исчезновением «закрытых обществ», тенденцию к усилению государственной власти можно было бы назвать здоровым консерватизмом. Он бы вполне всех устроил — глядишь, и Родину бы полюбили, и культура бы поднялась. Но как раз с консерватизмом сегодня серьезные напряги.

Дело в том, что именно в силу монструозности российского государства любые борцы с этим государством априори воспринимаются здесь как герои и мученики, а стало быть, истинный патриотизм — спокойный и честный труд на благо Родины — по определению выглядит занятием малопочтенным. Пропаганда времен ранней перестройки, тоже ведь массивная и тоталитарная по своей природе (настолько пошлая временами, что многие молодые завербовались в коммунисты «от противного»), успела внушить стране сугубо диссидентский идеал гражданина. Любой борец с государством стал восприниматься как национальный герой. Конечно, все это быстро схлынуло, но первый шок от перестройки был таков, что увиденное и услышанное тогда врезалось в память навеки. Сотрудничество с властью у нас до сих пор считается постыдным. Виноваты в этом не столько застойные годы с их почти повальным стукачеством и столь же повальным кухонным инакомыслием, сколько вторая половина восьмидесятых, когда из городских сумасшедших в одночасье лепили героев сопротивления.

Между тем без своеобразного общественного договора поднять государство из руин невозможно, и доказательство тому — вся мировая история. Царства, учил Окуджава, погибают не от бедности или войн: «…а погибают оттого, и тем страшней, чем дольше, что люди царства своего не уважают больше». Уважение к царству, увы, возможно лишь тогда, когда оно не только свободно (свобода, в конце концов, лишь условие, а не цель), но и сильно. А сильное государство в России сегодня не построить потому, что нынешняя оппозиция стала неприкасаема (что нормально) и при этом самоцельна (что уже никуда не годится).

В сегодняшней России поддерживать власть стыдно. Можно горячо поздравить пиарщиков НТВ и нанятых бардов московской мэрии, трубадуров из «Новой» и «Общей» газет: им блестяще удалось отождествить государство с чеченской войной, насилием, наскоками на свободу слова, а себя — с диссидентами, правозащитниками и друзьями народа. Между тем из Владимира Гусинского такой же диссидент, как из Бориса Березовского государственник, и желание диссидентов, чтобы государство заботилось об их достатке и заработке, по меньшей мере странно. Все прекрасно сознают, что никакой идеологии у Гусинского нет, что речь идет о вульгарном переделе, что будь его воля — он посадил бы нам на головы таких свободолюбцев, как Лужков и Примаков, и уж тогда бы оппозиция ничего не вякнула. Патриотизм насаждался бы так же топорно и тупо, как в лужковской Москве насаждается москволюбие, густо замешенное на обожании родного мэра. Но когда все это стало очевидным для большинства населения и НТВ стало выглядеть уже попросту смешно со своими претензиями на диссидентство, государство совершило непоправимую ошибку, а именно на три дня арестовало Гусинского. Теперь любой, кто будет в России лоялен власти, автоматически попадает в душители свобод, сатрапы и клевреты.

Можно уважать сильную власть, но глупую власть — никогда. Любить такую Родину, которую давно уже пора лишить родительских прав за все ее предыдущие художества, какие-то извращенные души еще способны, невзирая на толпы нищих в сердце империи и тысячи гибнущих на ее окраинах. Но любить Родину, у которой такие проблемы с самоидентификацией, — это занятие для очень уж переменчивого сердца, для совершенно беззастенчивого флюгера.

Вот тут и крутись: защищая свободу слова, ты защищаешь не слишком честного, самовлюбленного «олигарха» Гусинского и его подпевал, спекулирующих на святых понятиях. А защищая патриотизм и русскую государственность, ты попадаешь в лагерь спецслужбистов, не умеющих просчитать элементарные последствия тех или иных своих шагов.

И патриотизм, и либерализм отождествляются в нашем сознании с равно отвратительными крайностями. Вот почему у нас нет ни крепких государственников, готовых отдать жизнь за Родину, ни подлинной оппозиции, способной жертвовать собой за свободу. Родина отождествилась с пирогом, патриоты — с едоком дорвавшимся, оппозиция — с едоком обиженным.

Отечественного производителя у нас в последнее время принято поддерживать. Но, как остроумно выразился в частной беседе один «олигарх», когда его спросили, намерен ли он поддерживать промышленность Севера: «Поддерживать то, что не стоит, смешно и бесполезно».