Чтение онлайн

Начало нового года ознаменовано двумя знаковыми событиями: массовыми отключениями электричества в Подмосковье — частью плановыми, частью стихийными — и обещанием Сергея Мавроди возродить МММ.

Все это — вкупе с уличной политикой, напомнившей о себе бурными митингами и демонстрациями, вкупе с откровенным блатным террором, примером которого стала Кущевская, с параличом власти и неадекватностью судебной системы, с финансовой турбулентностью и таянием стабфонда — окончательно фиксирует возвращение 90-х, которые, собственно, никуда и не уходили. Как никуда не уходит гной из абсцесса, который вскрывать не стали, а вместо йода залили сиропом.

Тучные, или нулевые, или путинские годы отличались от 90-х ровно по одному параметру — больной находился в коме. Я люблю применительно к этой эпохе цитировать рассказ Эдгара По «Правда о случае мистера Вольдемара». Там умирающего от туберкулеза подвергли врачебному эксперименту — загипнотизировали, или, как это называлось тогда, месмеризировали. Он застыл, похолодел, почти перестал дышать и в таком полузагробном состоянии пролежал полгода. Когда же его решили разбудить, он разложился буквально под руками у врачей, превратившись в «отвратительную гниющую массу».

Ровно то же происходит теперь и с нами: десять лет мы проспали, ничего сущностного в себе не изменив. Денег стало побольше, коррупции тоже. Ни с производством, ни с социальной политикой, ни с наукой, ни с судебной системой, ни с дорогами ничего переломного не произошло. Закон не работает, бюрократия и воровство непобедимы, олигархия еще крепче срослась с властью (только теперь они все еще и земляки, и отчасти коллеги, и даже дачный кооператив был у них, говорят, общий).

Почему Россия сегодня проснулась? Уж конечно, не потому, что изменилась сырьевая конъюнктура. С этой конъюнктурой как раз все в порядке. Просто проблемы, накопившись и перейдя в новое качество, напомнили о себе — их уже нельзя не замечать. Взрыв народного энтузиазма по поводу нового мобильного лидера иссяк еще в середине второго срока — лидер оказался мелковат, мстителен и далеко не всемогущ.

Комедия с тандемом никого уже не обрадовала — только развеселила. У нас получились 90-е годы с незначительным вычетом: нельзя стало смотреть телевизор, политика исчезла, а свобода слова переместилась в интернет, где ей пока ничто не угрожает, но и толку от нее ноль, не считая горизонтальной самоорганизации в деле тушения торфяных пожаров.

Не сомневаюсь, что пирамида Мавроди будет пользоваться мистическим, необъяснимым успехом среди самых молодых и самых старых (то есть самых беспомощных, ни на что, кроме чуда, не надеющихся); что отсутствие электричества вне мегаполисов сделается привычным, как веерные отключения второй половины 90-х; что национал-шабаши — хорошо памятные всем по началу 90-х и 10-х — сделаются нормой.

Но в ельцинской России была иллюзия будущего, и клапаны для выпуска пара, и относительная свобода предпринимательства, и политическая борьба; в России нынешней всего этого нет, то есть больного не только не лечат и не гипнотизируют, но и слегка придушивают. Вариантов у него при таком раскладе два: либо взбунтоваться и разметать санитаров — что, впрочем, не сделает его здоровее, — либо сдохнуть вместе с санитарами. Потому что кровеносная система у них общая, чего они до сих пор, к сожалению, не поняли.

Юрий Лужков был и остается самым непредсказуемым политиком послеельцинской России.

Непредставимо широк был круг его интересов и хобби — от пчеловодства до поворота северных рек, от сочинения прозаических притч до публичных танцев. От Лужкова можно было ждать эмиграции куда угодно — в Англию или Австрию (куда, говорят, направила стопы Елена Батурина); но выбор Латвии в качестве потенциального политического убежища можно объяснить только одним — кажущейся бесхозностью этого участка суши. Лужков не может быть одним из многих: он и во главе Москвы вел себя как повелитель природы — и, кажется, у него были к тому основания, ибо есть ли что стоящее в природе, кроме Москвы? Он не мыслит себя среди политиков-пенсионеров и тем более — среди беженцев. Отъезд Лужкова в Латвию можно объяснить только одним соображением: он хочет ее даже не возглавить, а приобрести, превратить в личное поместье. Не случайно латвийские политики так забеспокоились: тяжеловесов лужковского масштаба там нет, конкурировать не с кем, во главе республики пребывает нехаризматичный Валдис Зетлерс, а русскоязычного населения в Латвии полно — одних неграждан около полумиллиона. Лужкова будет кому поддержать. Такие, как он, не эмигрируют — они приватизируют будущую страну проживания; не думаю, что семье Лужковых по карману Англия или даже Австрия, но у Латвии, судя по ее экономическим проблемам, есть шансы. Конечно, Латвия после Москвы — определенный шаг назад; но если Лужков вернет Латвию под руку российского президента, обеспечив добровольное воссоединение республики с Россией, — как знать, ему вполне могут вернуть президентское доверие и снова сделать мэром Москвы.

Все это, конечно, конспирология, невинные игры разума — хотя решительно никаких других объяснений в пользу прибалтийского выбора Юрия Лужкова у меня нет, да и отказ в виде на жительство, которым уже пригрозили латвийские власти, я могу объяснить только страхом конкуренции: с какой бы стати стране вроде Латвии отказывать такому потенциальному инвестору? Если же говорить совсем серьезно, Юрий Лужков давно уже служит индикатором для России, прежде всего для ее властей: сначала он выстроил в отдельно взятой Москве властную вертикаль, которую потом скопировал Путин.

Не забудем, что и «Единая Россия» — всего лишь обновленное лужковское «Отечество». И, следовательно, строителям нынешней госвертикали, которая не больно-то готова к новым вызовам, как и лужковская Москва, рано или поздно придется драпать в тихое место с либеральным законодательством. Многие гадали, что это будет: США? Но они так увлекались антиамериканской риторикой! Китай? Но там трудный язык и не больно-то развернешься в смысле коммерции. Теперь на примере Лужкова мы поняли, что эти люди предпочтут скупать малые государства из числа наших бывших сателлитов — и постепенно возглавлять их. Может, и вся история с отставкой Лужкова — в сущности, беспричинной — затевалась исключительно для того, чтобы опробовать этот тонкий ход?

Массовое убийство в Ставрополе и теракт в Домодедово — преступления одного типа.

Я понимаю, что ставить рядом массовое убийство в Ставрополе и теракт в Домодедово нельзя. Но у этих убийств есть общее, то же, что объединяет их и резню в Кущевской: все это — преступления одного типа. Они совершаются там, где власть не осуществляет главную свою функцию — регуляторную. Где она не обновляется и не соприкасается с народом. Где единственным способом воздействия на реальность остается убийство — и уже не точечное, как в девяностые, а массовое, как в десятые.

В этом главное отличие десятых от девяностых: человеческая жизнь подешевела. Братков валили все-таки поодиночке. Были бандитские войны, но в них хоть детей не трогали. Настало время беспредельщиков, в принципе не понимающих, что такое тормоза.

Террор ведь не развлечение арабов и кавказцев (а раньше басков и ирландцев), не источник патологического наслаждения для торопящихся к гуриям шахидов. Террор — напоминание о так и не разрешенном вопросе. И если кто-то скажет, что смертник взрывается в результате психической обработки, это часть правды: обработать можно того, кто уже обработан жизнью. И на Манежную идут не только те, кого оскорбила реакция милиции на убийство Свиридова. Идут те, у кого нет других занятий и, строго говоря, будущего.

К террору, или массовому убийству, прибегают тогда, когда больше ничего нельзя сделать. Не хочу никого пугать, но Россия сегодня — общество потенциальных террористов. Потому что ни одна проблема не может быть решена мирным и легальным способом, потому что государство блокирует на подступах к власти всех, кто не входит в систему, а кто в нее входит, мы давно поняли. Туда пускают именно за готовность к подкупу — потому что безопасны только подкупленные, скомпрометированные. В свое время идеологи путинской эпохи с похвальной откровенностью говорили: обществу предложен пакт — свободы в обмен на порядок. Что ж, мы в очередной раз убедились: порядка не будет без свободы, ибо свобода дает главное — инструментарий для решения проблем. Так называемая стабильность, или зажим, или стагнация оттягивает расплату, а не отменяет ее. Можно болезненно и мучительно решать вопрос, а можно предоставить нарыву развиваться, получив на выходе теракт или резню. Отсутствие свободы — путь не к укреплению, а к растлению власти. Это видели в Кущевской. Передоверять замирение Кавказа наиболее крутым и беспринципным из числа тамошних авторитетов — значит в конце концов потерять Кавказ, отдав при этом куда больше, чем просил когда-то Дудаев.