Чтение онлайн

— Нечего сказать, хорошие игры, — буркнул Алтурин. — Ты хоть раз видела, чтобы у нас был прием? Работаю, работаю, а ребенок вот о чем мечтает…

— А еще во что ты играешь? — не слушая его, продолжал лейтенант.

— В Барби и Кена. Я им кроватку сделала… ой, — девочка покраснела и потупилась.

— А что такое? — заинтересовался Пингвинов.

— А они у меня там… в общем, живут. — Больше из Лизы не удалось выколотить ничего.

— Так-так, — задумчиво оглядеся Пингвинов. — А подметаете вы тут часто?

— К нам приходит женщина, помогает, — ответила жена Алтурина. — Но сейчас лето, она у себя в деревне. Вернется только в сентябре.

— И вы с тех пор не подметали?

— Почему же… случается… иногда…

— Да, — сказал Пингвинов. — Ну что же, — он подошел к Алтурину и почти отечески похлопал его по плечу. — Случай ваш ясен. «А не видит ничего, что под носом у него». Эдгара По читали?

— Издеваетесь? — спросил Алтурин.

— Плохо читали, — усмехнулся Пингвинов. — Я бы «Похищенное письмо» в школе велел проходить… И вообще, лист надо прятать в лесу.

Алтурин смотрел на него в недоумении, Лиза-Соня — в испуге.

Кто же преступник? Сообщайте ваши ответы в редакцию по телефону 229-52-52 во вторник 29 августа с 10 до 18 часов. Имена первых десяти отгадчиков будут опубликованы в следующем номере «ВК», а первые трое получат наши призы — книги и видеокассеты.

…Лично у меня, впрочем, есть прекрасный вариант для государственного гимна. Прямо-таки идеальный. И уже почти народный: в программе «В нашу гавань заходили корабли» мальчик уже спел эту песню, назвав народной, хота написал ее молодой еще человек, тридцатисемилетний бард Михаил Щербаков. Это его Окуджава (в последнем интервью, которое дал «Вечернему клубу») назвал единственной надеждой и оправданием жанра. Щербаков человек замкнутый, он моего предложения, скорее всего, не одобрит, — а я на нем все-таки настаиваю. Давно пора сделать гимном России авторскую песню, где красивая и простая мелодия сочетается с изысканными и точными словами. Предупреждаю: поется эта вещь на два голоса. И она очень красивая, хота нот я не знаю и нотной записи здесь привести не могу. Однако прошу рассматривать как официальную заявку на гимн — в отличие от плохих и злопыхательских стишков «Новой газеты». Я серьезно. Итак:

Классно, да? А слышали бы вы, как это поется! Впрочем, вы слышали. На последней церемонии «ТЭФИ» именно этот фрагмент программы «В нашу гавань заходили корабли» был показан как символ ужасной независимости нашего телевидения. Жаль только, что независимость его простирается так далеко, — хоть автора-то можно бы указать.

Это единственная песня, при исполнении которой мне не стыдно было бы встать. То есть не единственная, может, — но самая убедительная. Ибо за последние десять лет мы так и не создали ничего, чем можно было бы гордиться, — все у нас старое, им мы и гордимся за неимением лучшего. А я хочу гордиться пусть немногим, да новым.

Это немногое, что все-таки появилось, — не то чтобы честь и свобода (до них нам еще далеко), но уверенность в том, что кроме них, ничего хорошего на свете точно нет.

Боюсь только, что этот гимн не подойдет. В нем и куплета три, и припева три, и музыка динамичная, — но с тем, что говорится о генерале, подлеце и палаче, власть вряд ли смирится. Ей же не объяснишь, что между генералом внутренних войск и внутренним генералом, сидящим в каждом из нас, есть значительная разница…

Так что будем пока без гимна.

Игорю Волгину исполняется шестьдесят. Поверить в это сложно — элегантный, самоуверенный, красивый Волгин, как и большинство шестидесятников, остается мужчиной без возраста.

На самом деле его долгая и плодотворная молодость объясняется тем, что в полную меру Волгин осуществился довольно поздно — как писатель, которого мы сегодня знаем, он сложился к сорока годам. Помню случайно обнаруженный в университетской библиотеке «День поэзии-69», где большинство участников на анкетный вопрос — кого они считают главной надеждой молодой поэзии, — в числе самых перспективных молодых назвали Волгина. Многие его стихи хороши и на сегодняшний вкус, хотя процентов восемьдесят советской поэзии мертвы, увы, безнадежно. Впоследствии Волгин прославился как бессменный руководитель «Луча» — университетской поэтической студии, которую считали лучшей в Москве. Не было в городе серьезного поэта, который хоть раз не выступил бы перед студийцами, не было молодого литератора, который не обсуждался бы у Волгина или хоть раз не зашел бы в гости в этот удивительный полудиссидентский клуб, где в семидесятых запросто цитировали Бродского и Галича. Ирония, такт и вкус Волгина выручают его и сейчас, когда он ведет семинар в Литинституте — и вынужден там обсуждать, увы, куда более слабый контингент, нежели тот, что сидел у него когда-то в студии. Но и нынешним своим студентам Волгин умеет сказать нечто ободряющее — а главное, внушить им высокие представления о поэтическом братстве: поэтом можешь ты не быть, этому не учат, — но представление о добрых нравах литературы иметь обязан.

Однако все эти заслуги Волгина отошли на второй план, когда он взялся за свою документальную сагу о Достоевском. Сегодня Волгин известен России (и всему миру) как один из ведущих специалистов по Достоевскому. Этот прыжок в филологию, фактический отказ от собственного сочинительства требовал немалой отваги — но Волгин раньше многих, еще в конце восьмидесятых, почувствовал исчерпанность традиционных жанров и ушел в так называемый «научный роман» — синтез биографии, эссе, филологической штудии и документального расследования.

Он ввел в научный обиход множество новых документов, выстроил и обосновал экзотические, но убедительные версии, оригинально интерпретировал «Братьев Карамазовых», первым подробно разработал роковую для русской истории тему «Достоевский и императорский дом», написав попутно замечательную теоретическую работу о психологии и технологии русской власти.

Волгин исследует Достоевского не как библиограф и не как архивист: он вписывает его в современный контекст, спорит, реконструирует, воскрешает. В своей последней, эталонной, на мой вкус, работе «Пропавший заговор» — она уже не столько о Достоевском, сколько о Петрашевском в частности и о русских мальчиках-заговорщиках вообще, — Волгин отвечает на самый мучительный для сегодняшнего литератора вопрос: в какой мере писатель может быть лояльным к власти, возможно ли быть государственником и не стать адвокатом дьявола? Он не только ставит вопрос, но дает собственный ответ, вызвавший резкие, непримиримые русские споры (споров было бы и больше, выйди книга не таким мизерным тиражом и продавайся по более доступной цене).

Не будет большим преувеличением сказать, что из всех современных исследователей Достоевского Волгин наиболее адекватен — поскольку писать о художнике должен художник (понятное дело, о масштабах дарований тут речи нет). Сочинения Волгина — не столько беллетризованные исследования, сколько философские документальные романы, в которых много пристрастности, остроумной полемики и безумных на первый взгляд предположений. С ними можно и должно спорить, но Достоевский в них живой: в известном смысле Волгин сделал для него то же, что Набоков для Пушкина. А Набоков на эту тему высказывался без ложной скромности: «Я сделал для него не меньше, чем он для меня».

6 марта Игорь Волгин отмечает юбилей в Центральном доме литераторов. Зазывать туда гостей я не вижу смысла — желающие все равно едва ли вместятся, поскольку одна волгинская студия, функционирующая тридцать лет, способна заполнить своими выпускниками и Большой, и Малый залы; а есть еще выпускники МГУ и МГИМО, которые когда-то записывали его лекции на магнитофоны. Поздравить Волгина придут поэты, которым он ставил голос, и читатели, которым помогал новыми глазами перечитать канонические тексты. И тем не менее приглашаю туда тех, кто хотел бы Волгина поблагодарить или с ним поспорить: и тех, и других, я знаю, достаточно. Лекции — театр Волгина, его сладкая каторга: это давно уже не только заработок, но и экспериментальный полигон для будущих сочинений. Но на лекции ходят студенты, а поговорить с автором «Последнего года Достоевского» наверняка хотят не только они. Традиция творческой встречи у нас в достаточной степени утрачена. Тем, кто хочет вернуться в насыщенный, напряженный русский контекст рубежа прошлого и позапрошлого веков, тем, для кого Достоевский так и не стал классиком, а остался живым собеседником, иногда до слез раздражающим, — я посоветовал бы на этот вечер прийти. Что до тесноты — так ведь в «Луче» иной раз сидели на полу, и ничего.