Чтение онлайн

Я очень долго не хотел писать этот текст. Есть люди, с которыми опасно конфликтовать — испражнения-то смоешь, но запах, запах остается. Однако процесс зашел слишком далеко. Есть идеи, которые мне по старой привычке дороги.

И мне невыносимо видеть, как они все прочнее отождествляются с людьми неприличных взглядов и манер.

«Оставим за рамками брызги и визги, которые несутся из Интернета небольшой группки — я подсчитал — 17 человек, которые упорно на разных сайтах и блогах пытаются повизжать, — ну, если люди хотят повизжать, это их история и факт их биографии». — «Далее, что там было за эфиром у них, — это вообще не вопрос главного редактора, что там у них сложилось — не сложилось; мне это не интересно». — «Во-первых, кадрами занимаюсь я, Леонид. Забыл у вас спросить, что мне делать с кадрами, — вот совсем забыл. Сколько надо Пархоменков, столько и будет. Запомнили? Запомнили». — «Ваня, я ношу фамилию своего отца и отчество своего отца, и не собираюсь вам объяснять про моего отца ничего. „А по внешнему облику вы выглядите 10-процентным семитом“, — ну, это вопрос девушек, которые меня любят, Ваня. А не ваш вопрос». — «„Прошу Венедиктова посмотреть, как Бычкова разговаривает с Прохановым, — она не дает ему слова сказать“. Это не так, Клавдия, это вам так кажется. Просто вы больше любите Проханова, а не Бычкову, а я наоборот». — «Что касается проблемы инвалидов по зрению — что вы называете проблемой? Что вы называете „обсуждается“? Есть инвалиды по зрению, и есть инвалиды не по зрению. Что значит — обсуждается или не обсуждается? Обсуждать можно — нехватка чего-то. Вы нам должны говорить — нехватка чего-то». — «Владимир, холодная вода на кухне. Открываете кран, чашку и пьете. Потом еще раз и еще раз». — «Аркадий, холодная вода. На кухне. Открываете кран, наливаете один стакан, выпиваете. Потом другой стакан выпиваете. Потом ложитесь спать. Вот видите, с кем приходится общаться? Это остальным говорю — ну, что с ними делать? Ничего. А вы говорите — зачем вы с ними возитесь? Затем. Как дети». — «Меня развращают девушки, которые работают на „Эхе Москвы“, вот кто меня развращает».

Это что такое? Это барин проводит прямую линию с крепостными, отвечая на их вопросы? Это холопья пришли к парадному подъезду с накопившимся и наболевшим? Это десятилетний школьник играет с одноклассниками в Большого Босса, реализуя детские комплексы?

Что это за поток пошлости и хамства, несущийся в эфир и выкладываемый потом в виде транскрипта? Это Алексей Венедиктов, главный редактор радиостанции «Эхо Москвы», общается со слушателями в прямом эфире, заменяя в качестве ведущего Евгению Альбац, уехавшую в отпуск, как гордо сообщает начальник, в саму Америку.

Хамство «Эха» вошло в пословицу, и не стоило бы подробно разбирать именно этот аспект проблемы. В конце концов, после инцидента с Анной Арутюнян все стало настолько ясно, что проблема перестала обсуждаться как таковая. Был продемонстрирован стиль, он теперь постоянен, другого не будет, — ну и спасибо, что вообще терпите нас, грешных. Напомню кратко обстоятельства этого скандала — Евгения Альбац позвала в студию молодую журналистку, опубликовавшую в Moscow Times статью об Анне Политковской. В статье всего-то и говорилось, что Политковская была не столько журналисткой, сколько правозащитницей, чрезвычайно субъективной и пристрастной. Арутюнян предупредила, что готова разговаривать о юридических проблемах свободы слова, а не о Политковской: в области свободы печати она экспертом является, а в области биографии и деятельности Политковской — нет. Редактор Евгении Альбац на это условие согласился, после чего, как вы понимаете, с Арутюнян разговаривали исключительно о Политковской. Разговора, собственно, никакого не было — на девушку втроем насели сама Альбац, Сергей Соколов («Новая газета») и Юрий Рост, который в силу долгого журналистского опыта и врожденного мужского достоинства все-таки вел себя на этой передаче приличнее других. Не стану пересказывать всего, тем более что все желающие давно ознакомились с транскриптом передачи (www.echo.msk.ru/programs/albac/46950). Это такая прелесть, что цитировать пришлось бы все. Особенно впечатляет, конечно, прокурорский тон — на фоне откровенной растерянности Арутюнян, чьим родным языком является английский. После программы Евгения Альбац сообщила Анне, что связалась с ее американскими работодателями и настоятельно посоветовала больше Анну не печатать. «А теперь — вон отсюда!» — так завершила она разговор.

Кого-то все это, вероятно, удивило, но мне удивляться было решительно нечему. Евгения Альбац уже кричала мне однажды: «Вон отсюда, ваше присутствие мне противно!», но дело происходило в самолете, и выполнить ее просьбу я не мог при всем желании. Отказывать женщине всегда тяжело, и этот случай, сами понимаете, камнем лежит на моей совести. Но если бы я вышел, самолет бы разгерметизировался, и хуже стало бы именно Евгении Альбац. Я-то, стремительно летя к земле, испытал бы только облегчение. Столько проблем решилось бы одним махом!

Вы, естественно, спросите, почему ей было так неприятно мое присутствие. Может, я ей личную гадость сказал или там буянил спьяну, со мной и не такое бывает… А летели мы из Грузии, куда Ксения Пономарева возила довольно большую группу журналистов для ознакомления с прекрасной жизнью, наставшей после воцарения Саакашвили. Бадри Патаркацишвили был тогда еще не в оппозиции, активно помогал грузинской экономике и лично Михаилу Николаевичу, и прием, который он нам устроил, заставил бы Лукулла завистливо облизываться. Я все это кушал, мой грех, и на другой день кушал, но в самолете позволил себе усомниться в благотворности Михаила Николаевича для грузинской экономики в целом. Потому что у меня в Тбилиси есть и другие знакомые, кроме Патаркацишвили. И время от времени они сообщают мне, как живут. Вот тут-то Евгения Марковна и потребовала, чтобы я покинул самолет или хотя бы салон, в котором она находилась. Но я не покинул. Там еще много сидело хороших людей, с которыми мне интересно было общаться. Так что салон покинула она. К сожалению, Анне Арутюнян не хватило сообразительности — или наглости? — спокойно ответить: знаете, я как раз сейчас никуда не спешу. Поэтому, если вам что-то не нравится, можете удалиться сами.

Ничего нового не происходит. Все, кто лично наблюдал Сергея Пархоменко (экс-главного редактора «Итогов», ныне ведущего кулинарной колонки в «Большом городе»), примерно представляют себе его манеры и стиль общения. На прямой вопрос, сколько ему платят за выполнение политического заказа, — вопрос, согласен, оскорбительный, но слушатель имеет право высказать свои подозрения, — Сергей Пархоменко вполне может ответить: «Вот Варфоломею, который у меня спрашивает: „Сколько вам платят иммигранты за их защиту?“, отвечу, что зависть — чувство нехорошее. Все равно, Варфоломей, мне платят за каждую минуту разговора с вами больше, чем вы заработаете за всю свою жизнь, потому что вы человек ничтожный и никчемный».

Да на что уж рассчитывать врагам, если они с друзьями-единомышленниками общаются в не менее лихом стиле: «Какая-то Норкина тут клянется мне в любви по поводу того, что я сказал про Клинцевича, — дескать, вот выражает мне таким образом свою солидарность. Ну хорошо, мне, что ли, как-то найти эту Норкину и ответить ей тем же?» (www.echo.msk.ru/programs/sut/46791). Нет, не надо, боже упаси. Норкина-то чем вам виновата… Все это, повторяю, давно уже норма. Это такой стиль. И здесь у меня возникает естественный вопрос: а зачем этот стиль? Я ведь и сам был однажды приглашен на «Эхо» на расправу, или, цивильнее выражаясь, на правеж: написал в «Литературной газете» — она была еще приличной, неполяковской — о грубых фактических ошибках в одном эховском литературном материале. Полемизировали со мной в эфире Николай Александров и Сергей Бунтман. К обоим я отношусь вполне уважительно — кстати, Бунтман на фоне прочих ведущих «Эха» производит еще вполне приличное впечатление, не опускаясь до прямого хамства. Культурология, все такое. Но этот прокурорский прищур я запомнил хорошо, равно как и тактику «двое на одного». Со мной, по моим габаритам, лучше в самом деле общаться вдвоем. Я не Аня Арутюнян, скромная девочка с родным английским. Ни малейшего желания как-либо контактировать с «Эхом» у меня с тех пор не возникало. Я получил — и не только на своем опыте — полное представление о манерах, приемах, принципах и прочих ноу-хау героической радиостанции, а также о привычке ее ведущих авторов позиционировать себя в качестве совести журналистского сообщества. Об этом достаточно подробно написал Олег Кашин, добавить нечего. Он, правда, недооценивает таланты Евгении Альбац: у нее было много заслуг, она автор весьма серьезных публикаций как по истории спецслужб, так и по экономике. Что эти публикации предсказуемы и субъективны — вопрос другой: пристрастность не самый страшный порок для журналиста. А вот манеры, стилистика, безмерность самоуважения — это да, это еще Булат Окуджава отметил, посвятив Евгении Марковне «Песенку для Жени Альбац»: «А индульгенций не выпрашиваю, теперь иные времена». Если бы Евгения Марковна, работавшая с Окуджавой в комиссии по помилованию, была чуть более дальновидна и чуть меньше упоена собой — она поняла бы, что Окуджава отозвался о ней вовсе не комплиментарно; в цитированном стихотворении слышится прежде всего затравленный, подпольный снобизм — вот, дорвалась! И теперь уже ни у кого не выпрашиваю ни индульгенций, ни разрешений! НАШЕ время пришло; и этот подспудный, но внятно слышимый лозунг: «Гуляй, братва, теперь НАША воля!» — слышался во всех эфирах «Эха» в 90-е годы. Когда времена сменились, на смену этой барственной самоуверенности пришло хамство. Ведущие подобраны именно с таким расчетом. Нежность и восторг — для своих, и все это пылко, на грани экзальтации; чужим достается вполне дворовая, с блатным подвизгом злоба. У нашей демократии всегда был неистребимый привкус блатоты — что в экономике, что в журналистике, что в культурных пристрастиях. Надо было в самом деле постараться, чтобы собрать на одной радиостанции Пархоменко, Альбац, Ларину, известных именно нетерпимостью к чужому мнению; ведущим эфира — Венедиктову и Ганапольскому — тоже приходится стараться, чтобы так дразнить аудиторию. Так зачем они ее дразнят? Неужели только затем, чтобы заставить оппонента начать хамить в ответ? Оппонент при этом, конечно, саморазоблачается, но ведь и ведущий теряет всякий авторитет. И тут мне приходит в голову страшная мысль — страшная, потому что к такой мере чужого цинизма я все-таки не готов: что, если это сознательная тактика? И главная цель этой тактики — окончательно скомпрометировать те идеалы, за которые «Эхо» якобы стоит горой? Они ведь не так уж скомпрометированы, по нынешним-то временам. Либералы наши, что и говорить, обгадились — но обгадились все-таки не так, как сменившие их «государственники»; западники у нас, конечно, не мыслители в массе своей — но почвенники-то показывают себя полными идиотами, не умеющими даже нормальную манифестацию организовать, даже о базовых вещах договориться, даже с властью выстроить вменяемый диалог. То есть интеллектуальный ресурс и организаторские способности все равно у демократов, хотя бы в силу их большей сплоченности (в гетто сплоченность всегда высока — имею в виду, конечно, не национальный состав демократов, а их традиционную нишу в русской политической жизни). С демократией в России отнюдь не покончено. Бороться с ней в Кремле не умеют — аргументов нет, ума не хватает; так, может, решили скомпрометировать изнутри, руками самих демократов? Они ребята понятливые… Ни один борец с либерализмом, никакой враг демократии, никакой «патриотический» публицист вроде, прости господи, Ципко не нанес российским либералам такого ущерба, как имидж этих самых либералов, старательно и упорно формируемый «Эхом Москвы». И при этом, заметьте, «Эхо» в самом деле может позволить себе что угодно — его держат в качестве то ли витрины для Запада, то ли негативного образца для него же. Вот, смотрите, какова демократия в действии. У нее лица Пархоменко, Альбац и Венедиктова. Я неоднократно слышал от разных людей о том, что Алексей Венедиктов бывает в гостях у представителей власти часто и по-свойски. Не знаю, верить ли этим слухам, — проверить их не могу, поскольку сам в Кремле не бываю. Мне было бы тяжело допустить, что он выполняет некую программу по сознательной и целенаправленной дискредитации свободы слова в России. (Все-таки при самом тенденциозном подборе новостей и гостей «Эхо» остается существенным источником информации и весьма грамотно работает с корреспондентами. Категорически не понимаю, зачем превращать хорошую информационную радиостанцию в ярмарку патологического тщеславия.) Но никаких других предположений о смысле этой «смены дискурса» у меня в самом деле нет — я решительно не догадываюсь, почему «Эхо Москвы» служит образцом хамства и самоупоения в отечественном радийном эфире и формирует свои ряды явно с учетом этих требований. Можно, конечно, допустить, что это своего рода ориентация на таргет-группу — то есть что демократически ориентированная интеллигенция в России склонна к мазохизму по своей природе. Олигархи ее обобрали до нитки, а она все верит в рынок и сочувствует его рыцарям. Но далеко не все сторонники российской демократии мазохисты. Сужу по себе и друзьям, которых немало, несмотря на всю мою омерзительность. Проще всего было бы допустить, что эти гнусные измышления я пишу исключительно из зависти, а публикую в Moulin Rouge потому, что ни одно приличное (серьезное, достойное) издание не пустило на свои страницы эту заказную гадость. При этом я наверняка отрабатываю кремлевский заказ, и вообще надо бы проверить, сколько там у меня набегает черным налом в конвертиках за месяц. Еще лучше было бы сообщить моим работодателям в Америку, что я растлеваю малолетних. В общем, мне примерно понятны полемические приемы, на которые я сейчас так неосторожно напросился. Проблема в одном: в Кремле я бываю в основном с экскурсиями, когда вожу младшего сына посмотреть соборы. Американских работодателей у меня нет, как нет, увы, и черного нала в конвертиках. Педофилия меня не привлекает, хотя и пуританство не влечет: не развращают меня девушки «Эха», что поделаешь. Что касается мотивов чисто корпоративных, то есть зависти к заслуженной популярности «Эха Москвы», — увы, поступаю я сейчас совсем некорпоративно. Поскольку работаю ведущим на «Сити FM», а принадлежат наши радиостанции одному и тому же «Газпрому». Так что и радийная работа у меня имеется, и конкуренты мне не приплачивают. Поистине многим требованиям надо удовлетворять, чтобы высказать простую и скромную мысль: не бойся противного оппонента. Бойся гадкого единомышленника.

Нет, это не прутковский призыв, хоть он и был бы уместен по контексту, — просто я буду их так обозначать, для цензурности и краткости. Всякие «леди» и «ляди» — непозволительный компромисс.

Слишком похоже на «люди», а я далеко не согласен с тем, что все люди — б…ди. Это особенный, редкий, в каком-то смысле драгоценный отряд. Нет более пошлого рода литературы, нежели письма отца к сыну о странностях любви, — не зря в этом жанре так много трудится наш самый духовный телеведущий, ну тот, что еще балуется театром, детективами и богоискательством, — но есть вещи, о которых отцы должны предупреждать сыновей, просто чтобы они не так мучительно обжигались. У меня не было отца, а русская литература чересчур целомудренна, и некому было просто сказать мне: сынок, на свете есть бди, с этим ничего не поделаешь, это просто такие женщины, психотип, не плохой и не хороший, он не бывает другим и не может им быть. Их нельзя изменить, как нельзя заставить тебя любить вареную морковь, а меня — заниматься спортом, а твою сестру — застилать постель. Есть вещи неодолимые, изначально присущие. Просто реши для себя: либо ты играешь в эти игры, либо нет. Либо подписываешься на это и получаешь все по прейскуранту, либо выбираешь тихую домашнюю жизнь и недополучаешь многого, зато и не сталкиваешься однажды с ситуацией, когда твое существование разбито вдребезги.

О, мальчик мой, какие это неаппетитные, неживописные дребезги!

Сколько раз я был их свидетелем. Один художник, фотограф, концептуалист и кто он там еще написал о такой своей личной катастрофе целый роман, где вывел всех знакомых, включая вершины треугольника, под их собственными именами. Наверное, для него это был спасительный акт аутотерапии, для них, наверное, травма и оскорбление, но для читателя, о боже, какое это было неприглядное зрелище! Как чужая рвота. Хотя и своя не подарок. «Стоит осенняя погода, с утра морозец небольшой… В троллейбусе, напротив входа, кого-то вырвало лапшой». Нельзя даже сказать, что наблюдать за этим поучительно, поскольку зрелище чужой рвоты, хоть раз да встречавшееся каждому, никого из нас еще не остановило от алкогольных злоупотреблений, кончающихся именно так.

Бди не тот случай, от которого можно спастись. Их много, в твоей жизни они будут обязательно, и я вовсе не хочу, чтобы ты воздерживался от этого опыта. Он креативен. Тебе будет что вспомнить и будет о чем писать. Это будет болезнь, и выздоровление будет труднее и мучительнее, чем сама болезнь, — примерно как лечение триппера в старые времена: я, слава богу, не испытал, но мне рассказывали. Есть болезни, полное излечение от которых чревато серьезными деформациями личности. От тебя отломится слишком здоровый кусок, и тебе долго еще будет невыносимо вспоминать обо всем, что было так или иначе связано с бдью. Те или иные пейзажи, цитаты, совместно просмотренные фильмы — и хорошо еще, если не будет совместно нажитых детей: детей надо наживать в других союзах.

Бди — для стихов и воспоминаний. Они так устроены, что каждый миг, проведенный с ними, переживается наиболее полно. Все и десять лет спустя будет помниться, как вчера. Тебе будет казаться, что это может длиться вечно. Длиться это будет долго, что да, то да, — и когда ты после первого расставания почти уже излечишься, она обязательно вернется, чтобы проверить свою власть. Это как маньяк в американском триллере — он никогда не убивается с первого раза, иначе жизнь казалась бы медом; а иногда он оказывается настолько живуч, что его хватает на фильмы «Фигня-2» и «Фигня возвращается».