Чтение онлайн

В связи с этим в последних строках статьи Салтыков поднимает тему так называемого абстенционизма. Самое слово «абстенционизм» (лат. — abstentio — воздержание, отказ) было извлечено Салтыковым из современной ему французской политической терминологии. Абстенционистами называли тех французских политических деятелей — сторонников Прудона, — которые считали, что «будущая революция не должна компрометировать себя никакими сделками с настоящими порядками Франции», и поэтому устранились от участия в избирательном движении. [285] Хотя статья об «абстенционизме» и не была Салтыковым написана, принципиальное понимание им этой проблемы не вызывает сомнений. Салтыков, конечно, имел в виду теорию, подобную той, которая пропагандировалась в свое время на страницах «Русского слова» и была подвергнута им критике в не появившихся тогда в печати — статье «Каплуны» и заключении мартовской хроники «Нашей общественной жизни» за 1864 г. В «Отечественных записках» Салтыков вновь коснулся этой темы, например, в рецензии на «Засоренные дороги» А. Михайлова: он считал долгом литературы «анализировать капища», не боясь «прилипающих нечистот», призывал избегать «гадливости», оправдываемой тем, что «слишком близкое общение с жизнью может подвинуть на сделки с нею, сделки же, в свою очередь, могут подорвать чистоту мысли, чистоту убеждения» (см. наст. том, стр. 264). Салтыков никогда не забывал о том высоком идеале, во имя которого в конце концов литература обязывается вступать «в близкое общение с жизнью», не склонялся к практицистскому толкованию задач литературы. Однако отсутствие общения с жизнью, «изолированность», каковы бы ни были ее причины, по глубокому убеждению Салтыкова, омертвляют и искажают мысль. (Этот свой тезис Салтыков иллюстрирует положением французской либеральной мысли после декабрьского переворота 1851 г. [286] ) Чистота мысли определяется не ее консервацией, «абстенционизмом», но постоянным развитием, невозможным без общения с движущейся жизнью. «Мысль живет и питается практическими применениями».

Перейдя от общих, принципиальных суждений к анализу труда Станкевича, Салтыков, в соответствии со своей задачей, не касается содержания социально-политических и исторических взглядов Грановского, существа его научного метода, изложению которых посвящено немало страниц указанной книги. Салтыкова интересует само положение «одного из деятелей русской мысли» относительно той среды, которая его «выделила» и в которой он вынужден действовать.

Салтыков показывает, что тезис Станкевича о сочувственном отношении «среды» к деятельности Грановского является поверхностным и противоречит фактам (см. постран. прим.). «Убеждения истории» (очень важные для Салтыкова-просветителя) как будто бы ни у кого не должны вызвать сомнения в том, что цивилизующая мысль всегда способствует «наилучшему устройству умственных и материальных (наиболее доступных пониманию большинства) интересов человечества». Однако Салтыков очень хорошо видит полную противоположность между интересами мысли (в конечном счете — «интересами человечества») и выгодами данной социальной среды (дворянства), которая поэтому и не может иначе относиться «ко всякой осмысленной деятельности как к злейшему своему врагу». Ведь «разложение под влиянием мысли» замкнутой и цельной дворянско-помещичьей среды неизбежно приведет к ее «поглощению», то есть к утрате этой средой привилегированного положения.

Выгоды «касты» оказываются сильнее каких бы то ни было «исторических убеждений».

Большой теоретический интерес представляет заключение статьи о Грановском, три ее последние страницы. Салтыков приходит к оптимистическому выводу, что, несмотря ни на какие препятствия, «действие цивилизующей мысли не прекращается», потому что ее хранят «самоотверженные люди», которых обыкновенно называют героями: «…На этих-то людях, собственно, и зиждется то непрестающее движение, которое мы замечаем в истории». В цитированных словах Салтыкова нельзя не обнаружить проявления той концепции, которая нашла свое яркое выражение в незадолго до этого опубликованных «Исторических письмах» П. Л. Лаврова и к разработке которой приступил в том же 1869 г. на страницах «Отечественных записок» в цикле статей «Что такое прогресс?» Н. К. Михайловский. Однако понимание Салтыковым роли героев, их места в истории не совпадало с концепцией Лаврова или Михайловского. Теории, заключающейся в том, что история движется «героями», а не «толпой», он не разделял.

Иное, по сравнению с «субъективными социологами», понимание Салтыковым этой проблемы косвенно сказалось на его трактовке так называемых «исторических утешений». Тема эта, подробно развитая Салтыковым в октябрьской хронике «Наша общественная жизнь» за 1864 г., [287] возможно, возникла вновь в связи с публикацией «Исторических писем» П. Л. Лаврова (1868–1869). Обосновывая свою теорию критически мыслящих личностей как двигателей прогресса, Лавров в предпоследнем, четырнадцатом, письме утверждал, что «мысль, одушевляющая его <человека> к деятельности, победит индифферентизм и враждебность, его окружающие. Неудачи не утомляют его, потому что он верит в завтра. Вековой привычке он противопоставляет свою личную мысль, потому что история научила его падению самых упорных общественных привычек перед истиною, в которую верили единицы» (Письмо четырнадцатое — «Критика и вера». — «Неделя», 1869, № 11 от 2/14 марта, стлб. 344).

Для Салтыкова же героизм и самоотверженность личности, находящей утешение лишь в истории, являются «ненормальными», лишь «условно уместными», «примеры героизма и самоотвержения, которыми и по настоящее ознаменовывается каждый шаг на пути прогресса, обещают со временем сделаться вовсе ненужными». (О том, какую важность имела для Салтыкова проблема «исторических утешений», свидетельствует также новое, спустя десятилетие, возвращение к ее разработке в заключении «За рубежом» — см. т. 14 наст. изд.)

Наконец, в заключительных строках статьи «Один из деятелей русской мысли» Салтыков раскрыл сокровенный смысл своего понятия «цивилизующая мысль», «цивилизующая идея» — это та же «идея общего блага», то есть в конечном итоге идея социалистическая.

Стр. 145. На глазах ее проходят явления, которые вчера еще поражали своим либерализмом… а сегодня уже сделались принадлежностью самого обыкновенного порядка вещей… — Имеется в виду крестьянская реформа. См. т. 6, стр. 144 и прим. к ней.

Стр. 149…мудрец московского Зарядья… ничего, собственно, не опровергает, а только цитирует и отдает на поругание… — В статье «Человек, который смеется», напечатанной в предыдущем, двенадцатом за 1809 г., номере «Отечественных записок», Салтыков охарактеризовал выступления изданий Каткова как «травлю» передовой мысли. В статье «Один из деятелей русской мысли» он вновь говорит о невозможности спора в условиях «травли». Непосредственно, по-видимому, имеется в виду передовая «Московских ведомостей» от 11 декабря 1869 г. (№ 270), направленная против журнала «Дело». К ней ближе всего подходит салтыковская характеристика недобросовестных полемических приемов реакционной журналистики («цитирует и отдает на поругание»). В статье действительно обильно цитировались разнообразные материалы «Дела», причем цитирование сопровождалось «обобщениями», имеющими характер политического доноса.

Стр. 150. Проповедуется снисходительность, терпимость и уступчивость… — О терпимости как принципе деятельности Грановского говорилось в книге Станкевича (например, стр. 221).

Стр. 153…опровержение самое наглядное и бесповоротное. — Салтыков говорит о Великой французской революции XVIII в.

…идея, ставящая прогресс человечества в зависимость от уяснения отношений человека к природе. Еще Сенека говорил: naturalia non sunt turpia. — Характерную для утопического социализма мысль о разумности природы, уяснение отношений к которой позволит установить разумность и в человеческих — общественных — отношениях, Салтыков развивал уже в своей ранней повести «Противоречия». Там она тоже была сформулирована с помощью взятой в качестве эпиграфа цитаты из того же сочинения Луция Аннея Сенеки «Ad Gallionem de vita beata», из которого извлекает Салтыков и настоящую цитату. В первой главе «Итогов» Салтыков назвал природу миром «действительным, существующим и обращающимся в силу естественных и совершенно вразумительных законов» в отличие от общества — «мира чудес» (см. наст. изд., т. 7, стр. 427).

Стр. 154…после декабрьского переворота… — то есть после государственного переворота 2 декабря 1851 г., осуществленного президентом Франции Людовиком Бонапартом, через год объявившим себя императором под именем Наполеона III. Среди эмигрантов были Виктор Гюго, Луи Блан, Ледрю-Роллен.

…время убедило даже деятелей декабрьского переворота, что прежняя система стеснений представляет много… неудобств… — В 1867–1869 гг. правительство Наполеона III предприняло ряд либеральных реформ (смягчение цензурного режима, разрешение свободы собраний и т. п.), результатом чего было оживление деятельности оппозиции, в частности, во время выборов 1869 г. Русская печать всех направлений самым внимательным образом следила за событиями во Франции, публикуя многочисленные статьи, корреспонденции, рецензии (так, например, «Отечественные записки» в июльской книжке за 1869 г. возобновили публикацию «Парижских писем» Клода Франка <Шарля Шассена>, печатавшихся ранее в «Современнике»; первое письмо было посвящено выборам 23 и 24 мая 1869 г.).

Стр. 155…либеральная партия… не может уладиться ни насчет своих требований, ни насчет своих вождей. Прежние вожаки оказываются оставшимися при тех же афоризмах… — Аналогичная характеристика внутриполитического положения во Франции дана во втором «письме» из Парижа Клода Франка, напечатанном в том же номере «Отечественных записок», что и комментируемая статья Салтыкова: «При первом послаблении возгорелись все прежние распри, несогласия, споры; что ни газета, то и лагерь; что ни статья, то и противник» («Совр. обозрение», стр. 171). Возможно, Салтыкову была известна книга будущего коммунара Огюста Вермореля «Деятели сорок восьмого года», вскоре переведенная на русский язык (СПб. 1870), в которой доказывалось, что «деятели сорок восьмого года» (среди них — Одилон Барро, Ламартин, Луи Блан, Ледрю-Роллен) своей политикой во время революции подготовили переворот 1851 г. «…Когда мы видим, что они опять становятся во главе демократического и либерального движения, — писал Верморель, — когда мы видим, что они держат в руках нашу будущность, — нами овладевает уныние» (назв. изд., стр. 515).

Стр. 159…пример Грановского, которого профессорская деятельность в Москве, по словам его биографа, была встречена общим сочувствием… — «На лекциях Грановского, — писал Станкевич, — московское общество впервые испытало впечатления и силу живого слова, публичность речи <…> Положительно можно сказать, что со времени публичных чтений Грановского московское общество сильнее, чем когда-нибудь, сознало свою связь с университетом, так же как и университет более прежнего сблизился с обществом в лице лучших представителей своих» и т. д. (стр. 140–141). (В этих оценках общественного значения лекций Грановского ощущаются реминисценции из безусловно хорошо известной Станкевичу статьи Герцена «О публичных чтениях г-на Грановского», написанной по окончании цикла этих лекций в 1844 г., под свежим впечатлением их успеха у московской публики — см. А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 2, М. 1954, стр. 122–123.) Салтыков ограничивает «район воспитательного действия Грановского» лишь молодежью того времени, к которой принадлежал тогда и он сам (см. С. A. Mакашин. Салтыков-Щедрин. Биография. 1, изд. 2, стр. 141, 250).

Стр. 161…Грановскому внушалось… — В письме к Н. X. Кетчеру от 14 января 1844 г. Грановский сообщает, что от него требовали апологий и оправданий в виде лекций: «Реформация и революция должны быть излагаемы с католической точки зрения и как шаги назад. Я предложил не читать вовсе о революции. Реформации уступить я не мог» (цит. соч., стр. 142; первую фразу этого отрывка цитирует Салтыков с следующим изменением: вм. «революция» — «французская революция»). Когда осенью 1849 г. вышла из печати диссертация Грановского «Аббат Сугерий», «его обвиняли в том, что в чтениях истории он будто бы никогда не упоминает о воле и руке божией, управляющих событиями и судьбою народов» (стр. 241). В конце 1849 г. Грановскому было поручено «предварительное начертание программ» учебника всеобщей истории «в русском духе и с русской точки зрения» (подразумевался монархический принцип). Между тем взгляды Грановского как «западника», высказанные, в частности, в его публичных лекциях, были хорошо известны. «Легко понять, — пишет Станкевич, — как трудно было для Грановского исполнение данного ему поручения…» (стр. 245).