Чтение онлайн

И сколько агрессии в голосе. Скрывающей боль.

Но я не предавала!

Не предавала…

Ром, я тебя не предавала… За что ты так, сука?..

Слезы в глазах и моя злая усмешка, душащая истерику и отчаяние. Я знала, на что иду. Знала, что это не благородный принц. Что это зверь, отвечающий безумной силы агрессией, когда...

«Агрессия, когда больно».

«Копают глубоко. Ответ на поверхности».

Сердце замирает болезненно и изнутри наконец прорывается злость, заслоняющая, затмевающая все. Усмехаюсь, глядя в его глаза и послушно скольжу взглядом по идеальным полуголым телам. Останавливаюсь на миловидной брюнетке.

– Эта. – Кивком в ее сторону.

– Уверена?

Сдерживаю судорогу в мышцах лица и свое отчаянное яростное рычание. Хочу сказать что-то паскудное, резкое, злое, вместо этого почему-то тихим шелестом с губ:

– У нее ногти подстрижены. Ты не любишь следов.

– Пошли вон.

Краткий, емкий, безапелляционный приказ. Стою. Смотрю, как уходят, как закрывается за ними дверь. Мой шаг к двери.

– Стой.

Сбиваюсь, хочу подчиниться, но слишком… Лисовский, это правда было слишком… Новый шаг.

– Стой, я сказал.

Пошел ты на хер, ублюдок. Мой шаг к двери стремительнее. Почти уже касаюсь ручки, когда меня рывком разворачивают и впечатывают спиной в дверь. Ненависть во мне взметается и запорашивает сознание, когда я смотрю в его прищуренные, злые серые глаза и он непередаваемой ненавистью прошептал:

– Что? Доигрываешь до конца, да? Вижу, как корежит, но папочка же установку дал, а ты верный маленький солдат…

– Может ты еще заставишь меня смотреть как будешь трахать шлюху?.. – мое гневное шипение сквозь зубы.

– Какая хорошая идея! – А он… наслаждался. С упоением считывал мои эмоции на разрыв. И сыто улыбался. Убивая. Уничтожая. С удовольствием швыряя меня горячим пеплом по ураганному ветру.- А тебе что, некомфортно будет? У папочки спросишь за сверхурочные…

Это… всё. Просто все.

– Я… не понимаю, как я тебя, уебка, полюбить могла… не понимаю… Ром, что ты делаешь?.. За что?..

С моих онемевших губ. С неверием. С отчаянием. С болью. Почти с позорной мольбой. А в его глазах… демоны опьянённо и радостно смеются.

– Какие слова-то, м-м-м… Ксения Егоровна, тебе бы в театральный! У меня аж сердце дрогнуло, пока я слушал дрожащий голосок такой суки. Определенно на том поприще достигнешь успехов.

И я снова его ударила. Снова безотчетно. Только на этот раз это была не просто пощечина, а сродни боксерскому удару. Я почти этого не осознавала, потому что перед глазами от ярости все поплыло.

Ноготь от указательного вспорол ему кожу на скуле и багряные бисеринки крови, проступившее на его бледной коже вызвали мою искренне довольную улыбку. Он дышал часто и тяжело, глядя вниз, полуприкрыв глаза чуть дрожащими ресницами. Пальцами коснулся скулы, увидел разводы крови и его лицо исказилось до неузнаваемости. Поднял на меня такой звериный взгляд, с такой злостью на дне серых глаз, что мой подыхающий от ненависти к нему мир невольно застыл.

Это был тот самый момент, когда ты понимаешь - сейчас ударят. И он ударил. С силой, с яростью, с непередаваемой ненавистью. Кулаком в дверь над моим плечом. Хруст дерева и ломающейся кости. Звук пугающийся, мгновенно вбуравливающийся в память и окутывающий почти помрачённое сознание в путы страха. Но на мгновение, только лишь на мгновение, тут же перешедшее в новую просто непередаваемую стадию агрессии. Никто и никогда не смел поднимать на меня руку. Да даже пытаться. Никто и никогда. Тем более такой ублюдок.

Оттолкнула его от себя, стискивая челюсть, чтобы не плюнуть в искаженное лицо человека, которого я так любила, а теперь так ненавидела. Правду говорят, от любви до ненависти…

Фактически бегом по полутемному коридору, спасаясь от ревущего в крови дополнения что шаг-то действительно один, но сколько боли в нем…

Всхлип от ада, от непереносимого ада, не просто сжигающего мосты, а взрывающего их, и меня на этих мостах… Тварь… Какая же тварь… Хотела сильного мужика, Ксю? Получи, сука, распишись. Расписалась. Размашисто так, от всей души. Хотела сильного – получила сильного, овца тупая… думала, пресмыкаться будет? В розовые сопли скатится? Будет тихо плакать и размазывать слезки по лицу? Зверь он и есть зверь, и как бы мягко лапа не гладила, в ней всегда есть когти… Нельзя было об этом забывать, нельзя!.. И хули я тогда реву как полоумная?..

Выскочила из борделя на морозный воздух. Согнулась упираясь руками в колени, стискивая зубы до скрежета и называя себя последними словами, потому что с глаз вот-вот должны были сорваться позорные слезы. Взгляд цепанул бампер с трезубцем и мир снова канул в хаос ненависти. О, это непередаваемое чувство, когда ты безмерно счастлив, потому что опять готов убивать от ярости. Так не чувствуешь боли.

Я почти не соображала, что делаю, когда подняла увесистый кусок бетона из расколоченного бордюра через пару метров от Леванте. Почти не осознавала себя, когда этим самым бетоном щедрым движением полоснула по глянцевому капоту, а потом, размахнувшись, с силой, от всей души звезданула куском в лобовое стекло. К моему глубочайшему сожалению, оно хоть и пошло красивейшей сеткой трещин почти по всей площади, но устояло.

Плюнула на капот, и почему что пошатываясь, пошла в сторону проспекта, не обращая внимание на трех прохожих, засвидетельствовавших этот мой жест и застывших, провожая меня глазами. Нахер пусть идут. Но на всякий случай подхватила еще один кусок бордюра и со значением посмотрела в лицо ближайшего мужика, собиравшегося что-то сказать. Как и следовало ожидать – промолчал и руку, протянутую к моему локтю, убрал.

А я шла к проспекту, утирая рукой с бетоном мокрое лицо. Снег наверное таял.

Глава 10

Пожалуй, худшее во всей этой ситуации то, что Лисовский был прав и я действительно скудоумная.

Прошло два дня. Два дня тишины. От него. Он ничего не сказал даже про машину, хотя я, гасившаяся каждый вечер бухлом до состояния невменяемости, очень этого ждала. Ждала для того, чтобы оскалить зубы и все высказать, еще и наподдать подло ударяя по тем болевым точкам, которые я у него вывела, после его рассказа о прошлом. Я ждала этого, но он молчал.

Думала, что буду в этих бабских страдашках пребывать долго, заламывать руки, проклинать, но вместо этого, после схлынувшей злости наступила апатия. Странная очень апатия. Вязка, тягучая, темная… тяжелая. Необъяснимое равнодушие ко всему. Ни боли, ни ненависти, ни обиды, ни-че-го.

Жизнь шла своим чередом и я все делала на автомате, по-моему, даже мыслила тоже на автомате, чувствуя внутри вот эту все больше тяжелеющую апатию. По-другому не знаю как это назвать. Мне было херово и как будто все время становилось хуже, а я ничего не могла с этим сделать. Просто похуй. Глубоко похуй. Я даже плакать не могла, когда вечерами накидывалась вином, мешая его с виски и/или коньяком. Мне становилось вообще плевать. На все. На него, на ситуацию, на себя. На все. И вместе с тем все тяжелее внутри. Эта тяжесть сковывала все эмоции, опутывала их до паралитического состояния и будто погружала в летаргический сон. Трясина, которой сопротивляться не можешь и не хочешь почему-то. Не понимала, что это. Да и понимать не хотелось. Мне просто было похуй. Ничего не чувствовала кроме вот этой нарастающей тяжести за грудиной и одновременно абсолютного равнодушия к ней.