Чтение онлайн

Аналогично не является основополагающим мотивом жажда богатства. Статус – первичная твердая валюта, наделенная определяющим значением. Исследование показало, что большинство работников готовы согласиться скорее на более статусную должность, чем на повышение зарплаты. Опрос 1500 сотрудников одной британской компании показал, что 70 % предпочитают статус деньгам, при этом представители творческих профессий хотели бы себе должность «креативный директор», а те, кто работает с документооборотом, хотели быть «специалистами по хранению данных». Эти самые специалисты по хранению данных о чем-то догадывались. Если вы не умираете с голоду, то повышение статуса, похоже, сделает вас счастливее, чем просто наличные.

К этому выводу приходили много раз. Согласно анализу данных, полученных от 12 тысяч взрослых респондентов из Великобритании, «должностной ранг предопределяет общую удовлетворенность жизнью, в то время как абсолютные и контрольные суммы дохода такого действия не оказывают». В ходе другого исследования экономисты обнаружили, что люди чувствуют себя менее счастливыми, если соседи зарабатывают больше их. Особенно сильно это проявляется у тех, кто проводит много времени, общаясь с соседями. Эффект впечатляющий: «Повышение доходов соседей ощущается примерно так же, как аналогичное по сумме снижение собственных».

Это согласуется с нашим пониманием того, как работает мозг. Ему приходится оценивать наш статус относительно статуса каждого, только так он способен его зафиксировать. Для нейропсихолога профессора Софи Скотт «у восприятия нет точки отсчета. Не существует абсолютной истины о мире, единой меры вещей, это все относительно». А значит, система распознавания статуса работает в режиме соревнования. Исследователи считают, что наши системы поощрения активируются чаще всего, когда мы получаем относительную, а не абсолютную награду; человек устроен так, что лучше себя чувствует, достигая не просто многого, но больше, чем окружающие.

Некоторые считают, что это правило действует и на уровне государств. Отмечается, что средний уровень счастья не растет пропорционально среднему росту заработков. Это вполне соответствует логике игры: если все одновременно становятся богаче, лишние деньги не приносят вам повышения статуса. Рассматриваемое утверждение, однако, противоречиво. Отчасти потому, что государства сложно устроены и трудно выделить в чистом виде связь между экономическим ростом и удовлетворенностью населения. Судя по данным из разных стран, рост национального дохода все-таки коррелирует с ростом уровня счастья населения. Но, по мнению психолога, исследователя счастья Кристофера Бойса, последний растет не слишком интенсивно. «По цифрам видно, что экономический рост коррелирует (хотя и весьма незначительно и без причинной взаимосвязи) с повышением уровня удовлетворенности. Статистически как на уровне разных стран, так и среди людей, живущих в одной стране, рост благосостояния почти всегда в какой-то степени влияет на уровень счастья. Но в незначительной. То есть, хотя деньгами и можно купить счастье, чаще всего этого не происходит или же эффект оказывается пренебрежительно малым». Между тем ученые из Центра исследования благополучия Оксфордского университета обнаружили, что, как вы могли догадываться, жители менее богатых стран действительно становятся счастливее, когда общий уровень жизни подрастает. При этом для стран, где уровень благосостояния уже был на высоте, в долгосрочной перспективе деньги имеют на удивление небольшое значение. В период с 1965 по 1990 год экономика США демонстрировала рост на крепкие 1,7 % в год, в то время как экономика Японии ежегодно росла впечатляющими скачками в 4,1 %. При этом уровень удовлетворенности жизнью в обеих странах изменился очень незначительно.

Деньги – символ статуса, власть – символ статуса, равно как и размер логотипа на дамской сумочке или уровень апельсинового сока в стакане. Это что-то вроде бонусов, которые собирает Пакман [11] , но в игре человеческой жизни. Люди – существа с удивительно богатым воображением, способным превратить в символы статуса практически что угодно. В 1948 году антрополог профессор Уильям Бэском опубликовал анализ статусной игры обитателей одного из островов Микронезии – Понпеи, для которой использовался ямс [12] . Жизнь на острове была, как и везде, стратифицирована по уровням статуса. На верхней ступени стояли вожди, а те, кто находился ниже, ранжировались по наследственной и политической линиям. Продвинуться на более высокий уровень было трудно, но существовал один быстрый способ. Люди, приносившие плоды ямса на праздники, которые устраивали вожди, могли завоевать высокий статус. Но для этого нужен был крупный ямс. «Нельзя завоевать престиж, принеся на праздник много мелких клубней», – отмечал Бэском. Владельца самого крупного ямса на празднике соперники публично объявляли «номером один», а вождь награждал его за щедрость.

Бэском обнаружил, что жители Понпеи находятся в состоянии символической войны, потому что все они соревновались за статус «номера один». Каждый выращивал около 50 клубней ямса в год исключительно для праздников, причем выращивал их в секрете, где-нибудь подальше, в глухих уголках, поднимался в два часа ночи, чтобы тайно ухаживать за ямсом, до рассвета наполнял вырытые ямы почвой и удобрениями. На выращивание одного клубня могло уйти до десяти лет, он достигал длины более четырех метров, весил свыше 90 килограммов, и, чтобы отнести его на праздник на специальных носилках, требовалось 12 человек. «В том, что жители Понпеи способны выращивать ямс грандиозных размеров, не может быть никаких сомнений, – утверждает Бэском. – Информация об этом дошла по крайней мере до жителей островов Трук, в жизни которых ямс не играл значительной роли».

Вокруг этих «ямсовых войн» стала складываться тонкая система этикета. «Невежливо смотреть на ямс другого человека, и всякий, кого за этим застали, познает стыд, став объектом насмешек и сплетен», – писал Бэском.

Понпеане дошли до того, что «притворялись, будто не замечают даже ямс, растущий около дома», который рос там просто для употребления в пищу. Получив на празднике титул «номера один», «победитель не должен был вести себя горделиво или открыто хвастаться своим достижением. Когда другие обсуждают достоинства его ямса, он должен делать вид, что не слышит». Этадемонстрация скромности является частью игровой стратегии. «Тот, кого признали „номером один“, не смеет подшучивать или смеяться над тем, кто вырастил второй по величине ямс, и даже над тем, кто принес самый мелкий, из страха, что на следующий праздник они могут принести плоды, которые окажутся больше, чем у победителя <…> и если они не принесут самый большой ямс, их тоже могут подвергнуть публичному унижению».

Игра понпеан вокруг ямса может показаться смешной, но она ничем не отличается от игр, в которые играет любой из нас, используя апельсиновый сок, часы или быструю ходьбу по офису в качестве символов статуса. В 1950-е, вскоре после того, как Бэском написал свою работу, автопроизводителям удалось убедить американцев, что очень длинные машины являются символом статусной игры. В одном из аудиороликов с рекламой «Доджа» актер восклицал: «Парень, а ты, должно быть, богат, если у тебя такая большая машина!» На рекламном объявлении конкурирующей марки – «Плимут» – изображалось улыбающееся семейство, стоящее около очень длинного автомобиля, а надпись гласила: «Мы не богатые… мы просто так выглядим!» В рекламе «Форда» предпочли подчеркнуть огромные задние фары, которые «сообщают тем, кто едет сзади, что вы впереди!». Такие посылы отлично работали. Американские автомобили становились все длиннее и длиннее. Огромные стальные киты душили движение на городских дорогах. Приходилось демонтировать парковочные автоматы и устанавливать их на большем расстоянии друг от друга. Муниципальные власти умоляли автопроизводителей вернуться к коротким моделям автомобилей. Мэр Нью-Йорка Роберт Вагнер объявил, что муниципалитет не закупит больше ни одного «Кадиллака», пока они не станут короче, но его не поддержал даже собственный подчиненный – финансовый инспектор, который оправдал себя так: «Высшие городские чиновники для демонстрации статуса их должностей должны ездить на „Кадиллаках“».

Система распознавания статуса никогда не выключается. В статусной игре не бывает пауз. Поэтому, особенно в публичной сфере, мы часто ловим себя на том, что играем в мелкие, сиюминутные статусные игры, для которых достаточно даже всего двух человек. Статусная игра в гостиничном лифте длится 48 секунд, за которые мы пытаемся решить, кто из пассажиров постоялец, а кто сотрудник. Кто выйдет на верхних этажах, где находятся дорогие люксы? Кто этот человек, неуважительно протиснувшийся мимо меня? У кого самый безвкусный портфель? Сиюминутные игры возникают везде, где собираются люди с большим набором общепринятых символов. Австралийский Бондай-Бич [13] – арена статусных игр с сугубо местными правилами, как и курсы самосовершенствования, ночной клуб, очередь на автобус и дружеская компания, собравшаяся посидеть в кафе.

Антрополог профессор Роберт Пол считает, что нашим стремлением к символическому статусу «мы обязаны тому, что социальная жизнь людей зависит от наличия публичного пространства, где символы могут обретать общее значение для множества людей». Связанные между собой люди «разделяют представление о таких символах и встраивают их в собственный образ мыслей, чувств, в собственную идентичность», а это «означает, что они воспринимают тех, кто находится в том же пространстве, как „своих“».

За счет этого мы и существуем как соплеменники, как представители одной культуры, как народ. Мы превращаемся в коллектив, когда объединяемся со сходно мыслящими людьми, мозг которых обрабатывает реальность теми же способами, что и наш, с людьми, живущими в той же иллюзии реальности, что и мы. Мы распознаём одни и те же символы, играем в одни и те же игры. И по мере того как это делаем, мы становимся источниками статуса друг друга, людьми ямса. Мы видим ямс; мы знаем, что он означает; мы испытываем чувство единения с теми, кто воспринимает реальность так же, как мы. Мы играем в ямс как единый организм, подкармливая статус друг друга, когда считаем его заслуженным. Десятилетиями, полными тревог, планов и усердной работы, мы стремимся к статусу, используя общие символы для строительства великих царств смысла. Эти царства – виртуальные, взаимосвязанные, порожденные мозгом иллюзии реальности – и есть миры, в которых мы существуем. Наша статусная игра – место действия. Это наша нейронная земля, наш мир.

Жизнь не то, чем кажется. Нейробиолог профессор Крис Фрит считает, что «наше восприятие мира – фантазия, конфликтующая с реальностью». Мир иллюзий, в котором мы существуем, основывается на объективной истине: мы живем на планете Земля и дышим воздухом под небесами. Но на этом фундаменте мы строим бесконечное количество воображаемых игр. Люди собираются вместе, договариваются, какие символы они будут использовать для обозначения «статуса», а затем стремятся их получить. Символы могут принимать форму денег, или власти, или пластикового самосвала из коробки с игрушками в детском саду. Это может быть логотип люксового бренда, сексуально выглядящие кубики на животе, награда за научные достижения или гигантский ямс. Создавая иллюзии, разум придает этим символам ценность – настолько высокую, что мы готовы за них сражаться и умирать. Нам рассказывают историю, в которой все это представляется необычайно важным: будто наши боги реальны, а их поиск священен. Это заставляет нас чувствовать себя не игроками, а героями, путешествующими к чудесной цели. Мы верим этой истории. Она вплетается в наше восприятие реальности. Она ощущается не менее реальной, чем почва, воздух и небо. Но правда человеческой жизни в том, что она представляет собой набор галлюцинаторных игр, строящихся вокруг символов. Эти игры – продукт коллективного воображения. Они возникают в нейронных мирах тех, с кем мы выбрали играть вместе, – наших родственников, соплеменников, нашего народа. Эти люди по-настоящему понимают нас, они выцарапывают на стенах мира те же смыслы, что и мы.