Чтение онлайн

Держать его махину

Не мед со стороны.

Напряжены их спины,

Колени сведены…

Но жить еще надежде

До той поры, пока

Атланты небо держат

На каменных руках. .

Элегантно сдержанный Толя Макин появляется перед нами в неизменных затемненных очках. Таких нет ни у кого в зале. Но они были у главного героя всех фильмов Анджея Вайды Збигнева Цыбульского. И это делает Толю неотразимым в глазах очень красивых девушек (в очках и без) некоторых казанских ВУЗов. И песня Визбора «Вставайте, граф!» неотделима от имиджа (и этого слова еще нет) вдруг посуровевшего Толи:

И граф встает. Ладонью бьет будильник.

Берет гантели. Смотрит на дома.

И безнадежно лезет в холодильник,

А там зима, пустынная зима.

Он выйдет в город,

Вспомнит вечер давешний,

Где был, что пел, где доставал питье.

У перекрестка встретит он товарищей,

У остановки подождет ее. .

Саша Филиппов впервые выходит к микрофону. Немного сутулясь и отведя голову вправо, будто для ее руки, он приглушенно выговорит в зал не свое одиночество:

Не гляди назад, не гляди.

Только имена переставь,

Спят твои глаза, спят дожди,

Ты не для меня оставь.

Перевесь подальше ключи.

Адрес поменяй, поменяй,

А теперь подольше молчи -

Это для меня. .

Господи, это Клячкин, это гимнастерка, это сухие волосы на ветру, это вагон. И колонка с ледяной водой. Помнишь?

Но вдруг Сашина гитара взрывается неумолчно колокольно-верстовым ритмом… Имя автора стихов ничего никому не говорит, какой-то Иосиф Бродский. Но песня!

Что, мир останется прежним?

Да, останется прежним,

И ослепительно снежным,

И сомнительно нежным.

А значит, не будет толку

От веры в себя да в Бога,

А значит, останутся только

Иллюзия и дорога.

Самый старший из выступающих, наверное, Эдуард Скворцов. Такого чёртова колдовства, с каким он владеет гитарой, на этой сцене еще не было. Диво продлилось, когда в переливы струн упал его голос и понесся, кружа по всему залу:

Несовершенны меры лиха и добра,

Всё постепенно будет жизнью перемолото

Бывает, видишь россыпь серебра,

Не замечая под ногами груды золота.

Но скоро осень — золотистая пора,

И незаметно дни становятся короткими,

Ты видишь: в небе тают нити серебра,

А в мыслях снова расстаешься с самородками.

Эдуард завораживал зал чуть ли не полчаса. А от исполнения им тонко ироничных и тонкострунных песенок Юлия Кима зал кричал и стенал в меру возможностей, разумеется.

Но все же больший успех выпал нашему гостю из КАИ Семёну Каминскому, прославленному руководителю СТЭМа. Появление его было мгновенно. И вот он уже приник к микрофону, тихо сетуя на эту бесконечную вечернюю осень за нашими окнами:

Осень злая, осень злая,

В прятки я с тобой играю,

Я в ладони лето спрячу,

Вьюгой волосы взлохмачу,

Старость спрячу я в морщинах,

А весну в веснушках сына.

Гостю можно было повольничать в чужом порту — на нашей сцене. Чем он, молодец, и не преминул воспользоваться. За песенку Ю. Кима про учителя обществоведения тогда бы по головке не погладили:

Вундеры и Киндеры

Вовсе замучили, не жалея

Сил молодых,

Задают вопросики

Острые, жгучие,

А я все сажуся на них.

Выберу я ночку глухую, осеннюю,

Уже давно я всё рассчитал,

Лягу я под шкаф,

Чтоб при легком движении

На меня упал «Капитал».

От незатасканной лирики — к злой иронии, от совсем не дурашливой бесшабашности к неизведанному трагизму — так шли к нам песни Каминского.

Для многих тогда он открыл песни Александра Галича. Немалую долю мужества надо было иметь в тот год, чтобы выкрикнуть в зал то, что таилось под горлом, душило и мешало жить:

Говорят, что где-то есть острова,

Где четыре не всегда дважды два,

И не от лености, и не от бедности

Там нет и не было черты оседлости.

Вот какие есть на свете острова. .

Говорят, что где-то есть острова,

Где неправда не бывает права,

Где совесть — надобность, а не солдатчина,

Где правда нажита, а не назначена. .

Вот какие я придумал острова. .

Вечер продолжается. Ребята сменяют друг друга на сцене, чтобы успеть сказать нам быть может, о том, что определит нас «в этом лучшем из миров». Кто знает. . Сколько же песен спелось в тот вечер! «За туманом» и «Гостиница», «Париж» и «Горы далёкие», «Маленький трубач» и «Капитан». «Домбайский вальс» и «Шхельда», «Кожаные куртки» и «Снег», «Нейтральная полоса».

Мне только 18. Я ещё не знаю, что через 7 лет приду работать в нашу университетскую газету. Не знаю, что познакомлюсь с Таней и Сергеем Никитиным на квартире у Володи Муравьёва. Я и с ним-то ещё не знаком. Я ещё не знаю, что увижу Клячкина на сцене КХТИ, а Визбора в клубе КАИ. Я ещё не знаю, что проведу час наедине с Высоцким в Челнах. А через 6 лет после его смерти мы будем говорить о нём с Булатом Окуджавой в Молодежном центре.

Я ещё не знаю, что через 30 лет приду на юбилейный концерт и на встречу друзей. Это будет потом. А пока — я слушаю. Подожди. .

И 30 лет спустя

Октябрь 1996. На сцене большого зала КСК — рояль. А над ним эмблема: в ореоле гитары дата авторской песни. На сцене микрофонов, как одуванчиков.

И к ним широким своим шагом устремляется Борис Львович. Без всяких преамбул он оттачивает на грифе незабытое Визбора «Вставайте, граф!»

А Толи Макина нет. И Саша Филиппов не смог приехать из подмосковного Пушкино. Их песни сегодня поют другие. Володя Минкин — любимую Сашей «Юльку Клёнову»:

Тонкую и нежную, жёлтую цыплячью

Веточку мимозы я несу по февралю.

Познакомьтесь, девочки, это Юлька Клёнова!

Расступитесь, мальчики, я ее люблю!

Валя Жихарев — уже профессор, поёт «Пилигримы» уже не «какого-то», а лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского.

Эдуард Скворцов предоставил своему сыну Тёме аккомпанировать себе и Жене Лифшицу. И в этот вечер Тёма не посрамил своего отца, виртуоза гитары далекого 66-го. Им кричат сверху: Браво!

Семён Каминский с неподражаемым обаянием, скрытой грацией и изяществом дарит нам свои песни о тех, кто близок и дорог ему. Наконец, на чёрно-красном фоне стены появляется Володя Муравьев. Кто бы только знал, чего стоил ему этот вечер! Ему и его маме. Им будут благодарны все в эти 30 лет.