Чтение онлайн

— Теперь, как понимаете, не тремя годами пахнет. Кстати, в этой сумке были деньги. Где они?

— Там всего двести рублей было, — ухмыльнулся Сипенятин.

— Откуда у вас три тысячи взялось?

— Я ж говорил уже: пахан дал.

— Какой? За какую услугу?

Вроде решив, что терять нечего, Вася поморщился и ткнул пальцем в фотографию Степнадзе.

— Вот этот пахан. Расплатился за то, что я не заложил его перед последней отсидкой.

— Рассказывайте все по порядку.

Сипенятин посмотрел на Маковкину:

— Корреспондентка?..

— Следователь прокуратуры, — коротко ответила Наташа.

— А-а-а… — разочарованно протянул Вася и опять повернулся к Бирюкову. — Однажды такая же симпатичная писала про меня в газете. «Из зала суда» статья называлась. Кореша с воли присылали в зону. Хотел сберечь на память, а один щипач искурил…

— Говорите по существу, — оборвал Антон.

— По существу так дело было… — Сипенятин шумно вздохнул. — С паханом тем снюхался, когда мать-старушка рядом с Фросей Звонковой жила. Пару иконок по червонцу ему продал. Через неделю двинул я от скуки на толкучку помышковать. Смотрю, один гусь мои иконки по сотняге толкает, а пахан, как вроде бы посторонний, цену взвинчивает. И продали каким-то чудикам! Только вырученные башли в лопатники сложили, подхожу к ним: «Здрасьте, папаша. Прошу пожертвовать бедному наследнику пятьдесят процентов из вашей выручки, а то Уголовный кодекс по вас скучает». Заюлил, выкладывает сотнягу. Говорю: «Есть икона шикарней. Толкнем совместными усилиями?» — «Сам толкай». — «Папаша, кто у меня за приличную сумму купит? Как увидят мой портрет, сразу кошельки щупать начнут — не испарились ли червонцы?..» Короче, клюнул пахан. Отдал я ему икону. Через месяц приносит назад — золотом горит и камушки играют. Толкует: «Проси две тысячи. Цену накрутить помогу». У меня глаза чуть не выскочили от такой цены: «Сколько на мой пай отвалишь?» — «Пятьсот». Хлопнули по рукам. Нашел я на толкучке чудика. Закрутил тот икону со всех сторон. И поиметь ее хочется, и цена колется, и мама не велит. Солидно подходит пахан. Проверил «золото», «камушки» поглядел, подсказывает чудику: «Не меньше трех тысяч, понимаешь, стоит». Чудику как скипидару плеснули — испугался, что я заломлю все три… — Сипенятин, помолчав, презрительно хмыкнул. — А когда угрозыск взял меня за хвост, звоню пахану, мол, в исправительно-трудовой колонии двое нар пустует. Пахан хлеще того чудика взбрыкнул. Дескать, бери дело полностью на себя. Вернешься после отсидки — три тысячи наличными получишь и, кроме того, при необходимости в любой день червонец без отдачи на выпивку иметь будешь. Кумекаю, такого козырного пахана беречь надо. Если с умом доить, то красиво жить можно. А в зону я его всегда успею пристроить, если вздумает наколоть. Вот так, начальник, по существу…

— Кто подделывал икону? — спросил Бирюков.

— Не знаю.

— Зачем время тянете? В этой компании художник ведь один…

Сипенятин нахмуренно замкнулся, словно еще не мог решить, стоит ли откровенничать до конца. Чтобы поторопить его, Антон спокойно сказал:

— На этот раз скрыть компаньона не удастся, а наказание за соучастие в убийстве будет значительно строже, чем за подделку старой иконы. Надеюсь, сами понимаете это…

— Не знакомился я с тем художником и ни в каких мокрухах не участвовал, — хмуро набычась, проговорил Сипенятин.

— И прописку в Новосибирске вам никто не обещал?

— Чего?..

Зазвонил телефон. Обычно спокойный Аркадий Иванович Дымокуров возбужденно сообщил Бирюкову, что в срочном порядке закончены экспертизы.

— Что сличение обуви показало? — спросил Антон.

— След, обнаруженный под трупом Пряжкиной, оставлен кедом с правой ноги Зарванцева.

— Почерковеды что установили?

— Вместо Степнадзе деньги по переводам получал Зарванцев. Завершен и спектральный анализ. Пробы грунта, взятые с «Запорожца», и семена пырея, обнаруженные в зазорах подфарников, одинаковы с пробами грунта и растительности, которые мы привезли из Шелковичихи. Вывод: Зарванцев был на своей машине в том районе, где обнаружен труп Пряжкиной.

— Что фоторобот сработал?

— Могу принести снимок.

— Принесите, Аркадий Иванович.

Очень скоро эксперт-криминалист вошел в кабинет и положил перед Бирюковым фотографию Зарванцева, одетого в железнодорожную форму:

— Вот смотрите…

Едва взглянув на снимок, Антон показал его Маковкиной:

— Чем не Реваз Давидович, а?..

— Очень заметное сходство, — удивленно проговорила Наташа.

Бирюков поблагодарил Дымокурова и, подождав, пока Аркадий Иванович вышел из кабинета, передал фотоснимок Сипенятину.

— Узнаете художника?

Вася, оценивающе прищурясь, натянуто усмехнулся:

— Как волков флажками обложили.

— Вы что, думали, в бирюльки с вами играть будут?

— Кончаю, капитан, игру — масть не та пошла. — Сипенятин разочарованно, словно битую карту, бросил фотоснимок на стол. — Он икону химичил. И мокруху с дамочкой, что с балкона свалилась, тоже он сделал.

— Рассказывайте по порядку.

— Не было порядка, гражданин начальник. Сплошной беспорядок был… — Вася хмуро поморщился. — В общем, этот художник, как и пахан, тоже у меня на крючке сидел. Алик его зовут. Когда я вышел на волю — сразу к нему. Здрасьте, мол, пора платить по счету. Алик перетрусил, как самый последний фраер. Жалобиться начал, дескать, заработков не стало. Кое-как полста рублишек мне наскреб и какую-то хиленькую иконку с распятым Христом сунул. Кому продал того Христа, я уже говорил, а рублишки в первый вечер с корешами истратил. Опять к Алику иду: «Где пахан?» — «В поездке». — «Когда приедет?» — «Через неделю». Надо дожидаться, а милиция за хвост взяла. Предписание: двадцать четыре часа — и чтоб духу моего в Новосибирске не было. Уехал в Тогучин, шоферить устроился. Заработок хороший, но я ж не привык за баранкой целыми днями сидеть. Решил проветриться. Приезжаю в Новосибирск, звоню пахану — никто не отвечает. Иду доить Алика — дверь на замке. У меня отмычка в кармане. Вхожу без задней мысли, чую, в комнате кто-то есть. Заглядываю краем глаза и… Алик с Фроськиной сеструхой в постельке нежатся. У меня аж сердце кольнуло — их же теперь за такое бессовестное дело всю жизнь доить можно! «Здрасьте, голуби, — вежливо говорю. — Пахану рога ставите?» Нинка, конечно, по-быстрому слиняла, а куда Алику из собственной квартиры деваться? Осушили с ним пару бутылок коньяка. Алик рукава жевать начал, на пахана буром попер — мол, жизнь ему старик переломал. Чую: хочет отдать мне свой «Запорожец», если я пришью пахана…

— Зарванцев предложил убить Степнадзе? — уточнил Бирюков.

— Ясно дело. «Дожился, — думаю, — мужик». И между тем кумекаю: каким образом без мокрухи «Запорожца» поиметь?..

— Что племянник с дядей не поделили?

— Это у них спроси. Мне такое некогда было выяснять — «Запорожец» крепко приглянулся. В общем, заночевал я у Алика. Утром похмелку сообразили. Спрашиваю: «Может, без мокрухи с паханом обойдемся? Пришить — легкое наказание, пырнул — душа в рай. Давай тоскливую жизнь пахану сделаем, устроим на пятерку лет за решетку». Алик головой закрутил: «Если Реваза посадить, имущество конфискуют. Нина без копейки останется». Кумекаю: «Вот щипач! Человека пришить — пустяк для него, а бабу без денег оставить жалко». Сивый не фраер, соображаю: «Вот чего Алику надо: бабу и червонцы пахана!» Тут мне мыслишка стукнула… Когда последний срок отбывал, с торгашом одним в зоне познакомился. Башковитый мужик и, видать, с риском. Заворовался капитально, но решил из дела сухим выйти. Развелся культурненько с женой, имущество ей оставил, а сам за покушение на изнасилование пять лет схлопотал. Пока срок отматывал, прежним корешам его по две пятилетки припаяли с конфискацией. Рассказал я этот случай Алику. Задумался он. Спрашиваю: «Как пахан по части женщин?» — «Раньше как муха на мед был. Теперь остепенился». — «Тогда в чем дело? Пусть вспомнит молодость! Найдем дешевочку, которая такую комедию разыграет, что сам папа-прокурор не разберется. Корешей в свидетели подберу таких, какие за поллитру маму родную в гроб вгонят. У тебя знакомая есть или мне подыскать?» Алику мыслишка приглянулась. Звонит в вокзальную парикмахерскую и зовет в гости вот эту… — Сипенятин показал на снимок Пряжкиной. — Люсей звать. Прибегает она, выпила с нами и на что хочешь готова. Дотолковались провернуть дело, как пахан из поездки вернется. Двадцать первого вечером приезжаю на Новосибирск-Главный. Алик с Люсей уже пасут старика, а тот с такой дамочкой базарит, аж во рту сладко… Спрашиваю Алика: «Кто такая?» — «Саней, — говорит, — зовут. Тоже зуб на Реваза имеет. Он из нее много лет соки тянул». — «Тогда в чем дело? Потолкуй с ней, пусть отомстит пахану». Чую, глаза у Алика, как у голодного волка, засветились. Делом загорелся. По себе такое знаю. Отправили Люсю стрижкой-брижкой заниматься, а сами пахану с дамочкой на хвост сели. Довели их до хаты мужика, который мне пятерку за Христа должен. Земля, оказывается, тесная, гражданин капитан… — Сипенятин вздохнул. — Дальше карусель началась. Пахан вскорости вышел из подъезда, Алик сразу — туда. Чо он толковал с дамочкой, не знаю. Чувствую, затягивает время, торопить надо. Поднимаюсь к знакомой двери, слышу, крупный разговор идет. Давлю звонок — замолчали. Толкаю дверь — открыта. Вхожу — сразу крик. Суюсь в комнату — дамочка рвется от Алика к открытой балконной двери и орет во всю мочь: «Будьте вы прокляты!» Кидаюсь Алику на помощь, чтобы рот Сане заткнуть, а она со всего маха — в балконную дверь! Я только за халат успел поймать, тот у меня в руках и остался. Моментом придавил ногой балконную дверь, чтобы с улицы в глаза не бросалось, откуда баба выпала. Кричу Алику: «Чо рот разинул?! Смываться надо, щипач колотый!» Сунул халат за холодильник, запнулся о портфель, который Алик для важности с собой таскал. Вижу, на столе раскрытая дамская сумка стоит, а в ней червонцы видны и голубая пряжа. Жалко оставлять. Сунул сумку к Алику в портфель, входную дверь на английский замок защелкнули и — дай бог ноги. Вот так, гражданин начальник, было…

— Продолжайте.

Сипенятин потупился, долго молчал.

— Чего продолжать… Дальше я кашу заварил. Алик в статьях кодекса как баран в Библии. Решил на пушку его взять, припугнуть: «Если Саня разбилась насмерть, мы с тобой не в сорочках, а в костюмах родились, потому как свидетелей нет. Если же она даст показания да после этого коньки отбросит, то и «вышку» схлопотать можем». У Алика челюсть отвисла. «Звони, — говорю, — по больницам, узнавай: дышит баба или нет?» Алик моментом за телефон схватился, отыскал клинику, куда «Скорая» привезла потерпевшую. Оказывается, не насмерть она разбилась. Кумекаю: можно и в натуре влипнуть! Тут ведь как следователь дело повернет. Надо на всякий случай бабенку запугать, чтоб молчала, а доктора припугнуть, чтоб особо не лечил ее. Первое поручил Алику, второе на себя взял. Доктор оказался с виду хилым, а в душе не трус. Решил я из Новосибирска смываться, пока не поздно. Приехал к пахану за должком. Тот без звука отсчитал три тысячи и еще сотнягу по моей просьбе набавил за вредность отсидки. Червонцев у старика куры не клюют! И опять мыслишка стукнула: «Если пахановы деньги перейдут к Алику, они все мои будут, без риска — мои!» Встретился с Аликом, толкую: «Крышка нам. Надо пахана топить любыми путями. Хорошо, чтоб жена его помогла в таком деле». Алик в ответ: «Нина поможет, давно от старика избавиться хочет». — «Ну, Вася, — думаю про себя, — такую блатную компанию тебе сам бог подкинул! Бараном надо стать, чтоб подобных фраеров не выдоить». Пока мы с Аликом программу разрабатывали, пахан по-быстрому опять в поездку укатил…

Бирюкову надоело слушать «цветную» Васину речь.

— Зачем хирурга к «Авроре» приглашали? — спросил он.

Сипенятин хмыкнул:

— Это Алик приглашал. Затемнил я ему, что доктор взятку просит. Хотел к пахановым деньгам еще тысячу выдоить, но Алик-куркуль зажался. Пришлось сказать, что из своих отдам, после, мол, расплатишься. Сам, конечно, к «Авроре» не пошел, скумекал: доктор туда без угрозыска не сунется.

— Овчинников со Звонковой и Пряжкина почему у кинотеатра оказались?

— Фросю с футболистом для заварухи пустили, а Люсю Алик по собственной дурости подсунул. Хотел, видишь ли, проверить: встречусь или нет я с доктором у «Авроры»?

— Кто управлял «Волгой», которая увезла Пряжкину от кинотеатра.

— Алик.

— Зарванцев в то время оперу слушал.

— Липа. Опера для алиби придумана. План наполеоновский был.

— Хотели на Реваза Давидовича все свалить?

— Ну.

Бирюков недолго помолчал.

— Допустим, вам удалось бы подтасовать факты против Степнадзе, но неужели вы верили в то, что Реваз Давидович не опровергнет их?

Сипенятин хмуро потупился.

— Пахану не довелось бы опровергать. В Омске я должен был пришить старика. А с того света, как известно, опровержения не поступают.

— Вот как! А о том подумали, что Степнадзе мог не прилететь по вашей телеграмме в Омск?

— Алик звонил туда. Узнал, что старик прилетел. Только я вовремя скумекал: если угроблю пахана, буду на крючке у Алика хлеще, чем Алик у меня.

— Как сумели зарегистрировать в аэропорту билет по чужому паспорту?

— Зарегистрировал Алик. Он, как наденет железнодорожную форму да виски белой краской подкрасит, — вылитый пахан.