Чтение онлайн

— Знаете, вы сейчас походите на Сутормина, — жестко сказал Петелин, выслушав Бригинца. — Чем? Вспомните, как повел себя Сутормин после разжалования. Опустил руки, стал пассивен в службе. Мало того, пошел куролесить…

Яков почувствовал, как вспыхнуло его лицо, словно разом впитало в себя весь жар солнечного заката.

— Что так с Суторминым получилось, и мы виноваты. Я, например… — глухо выговорил Яков.

Петелин с интересом посмотрел на него и сказал:

— Вполне возможно. А вообще… — Он потрогал по привычке очки и продолжал: — Когда в военное дело вплетаются корысть и уязвленное самолюбие, страдает от этого боевая готовность. А она сейчас, как никогда, должна быть на высоте. Если ослабить бдительность, зазеваться… Сами понимаете, какие могут быть последствия. А в душе каждого из нас какая-нибудь заноза всегда найдется. И если только о ней думать… Так далеко не пойдешь. А что касается искупления вины… Есть верное средство — работа.

И когда Вася Мурашкин принес весть о почине Алабина и солдаты заинтересовались им, Яков почувствовал: он нашел, что ему было нужно. Сержант обвел взглядом своих товарищей и, грустно улыбнувшись, сказал:

— У нас сейчас — как после боя: людей убавилось.

Мурашкин не утерпел:

— А дадут нам еще кого-нибудь?

— Возможно. Но пока что мы должны обходиться, так сказать, наличными силами. И от других не отставать. Чем мы хуже Алабина? Как вы на это смотрите?

— Положительно, — первым заявил Мурашкин. Остальные — кто промолчал, кто протянул: «Надо бы постараться», кто полюбопытствовал: «Как это сделать?». Бригинец ответил на последний вопрос:

— Вот об этом давайте поговорим. Возьмем соцобязательства — добиться звания отличного отделения, овладеть всем штатным оружием роты, быть примерными в службе.

— Не много ли? — осторожно высказался сидевший в глубине палатки солдат.

— Справимся, — бойко заверил Мурашкин.

Солдаты поддержали своего командира.

Бригинец улыбнулся и сказал:

— Тогда за дело…

…И вот теперь, после встречи с Надей, Яков загорелся желанием работать так, чтобы и сам себе не мог бы он сделать упрека.

Полковник Шляхтин находился с солдатами до самого отъезда гостей. Он любил спортивные состязания и игры, всерьез болел за свои команды. Да и другие видели: раз сам командир полка здесь, значит, все происходящее очень важно.

Сегодняшним днем Шляхтин остался доволен. Больше всего ему понравилась стрелковая викторина, потому что она непосредственно была связана с боевой подготовкой. Он испытывал истинное наслаждение, когда смотрел, как выходили на сцену, где на столах были разложены карабины, автоматы и пулеметы, представители команд и с завязанными глазами разбирали и собирали оружие. Предварительно каждому участнику состязания задавали несколько вопросов из уставов. Ивану Прохоровичу доложили, что солдаты чуть не до дыр зачитали уставы — так готовились к викторине. Это тоже понравилось ему.

Больше всех призов забрал первый батальон. Он и в концерте художественной самодеятельности показал себя. Шляхтин задумался: ведь Хабаров, по его мнению, как командир слабее других комбатов. В чем же дело? Ивану Прохоровичу захотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Остановился он на Изварине — человеке, который никогда ему не перечил, был покладист, а в работе прилежен. Лучшего заместителя Шляхтин не желал.

После спортивных состязаний он подошел к Изварину и сказал:

— Пойдем подышим свежим воздухом. Не будем мешать молодежи — пусть веселятся.

Они направились в сторону реки. Шли не спеша по дорожке, проложенной в ореховой чаще. Закурили. Иван Прохорович после долгого молчания спросил Изварина:

— Что ты на это скажешь?

Постороннему человеку могло показаться неясным, к чему относился вопрос. Но Аркадий Юльевич угадал безошибочно — к тому, что они сегодня увидели.

— На мой взгляд, сегодняшние мероприятия заслуживают похвалы.

Шляхтин кивнул и уточнил:

— Особенно викторина.

— Да. Между прочим, это инициатива Хабарова и Петелина. Вы заметили, какая активность была у личного состава первого батальона?

Шляхтин недовольно проговорил:

— Заметил. И считаю: будь Хабаров потребовательнее, жестче, без всяких там заскоков, первый батальон мог бы бороться за звание отличного. И наверняка июньского чепе мы не имели бы.

— Но чепе — случайность. Следствие доказало, — вкрадчиво вставил Изварин.

— Случайность? — командир полка повернулся к своему заместителю и, недобро усмехнувшись, сказал: — Знаешь такое положение в философии: случайность — это форма проявления закономерности. Как раз к первому батальону относится. Ослабил командир требовательность — вот тебе и результат.

— Разумеется, так, — согласился Изварин, но тут же мягко возразил: — Однако в первом батальоне немало хорошего. К примеру, почин изучить все штатное оружие. У них же родился…

— А от кого он исходит? От Хабарова?

— Разумеется, нет. Но важно подметить новое, оценить по достоинству, подхватить, распространить. И это сделали Хабаров и Петелин.

Шляхтин покосился на Изварина:

— Ты что, в адвокаты к ним записался?

— Вы меня не так поняли, Иван Прохорович. Но мне кажется: предвзятость нередко мешает разглядеть в людях положительное, — осторожно заметил Изварин.

— Это ты меня обвиняешь в предвзятости? — повысил голос Шляхтин. Полковнику не понравилось, что Изварин, который всегда поддакивал ему, вдруг начал возражать. В то же время он уловил в словах Изварина ответ на вопрос, ради разгадки которого, собственно, и пригласил своего заместителя прогуляться. Но так просто согласиться с ним Иван Прохорович не мог, и, чтобы показать, что Изварин заблуждается, он выложил свой козырь:

— А ты знаешь, что твой Хабаров на днях заявился ко мне с ультиматумом? По поводу Перначева…

Изварин не знал, и Шляхтин рассказал ему, как это было.

В тот день Иван Прохорович пришел в свой кабинет с намерением поработать в спокойной обстановке. Он достал из сейфа папку с документами, скопившимися за последнее время, и только расположился за столом, как раздался стук в дверь. Иван Прохорович не очень любезно разрешил непрошеному посетителю войти. Им оказался Хабаров. Будь вместо него кто-нибудь иной, командир полка, наверное, сказал бы, что он сейчас занят и принять не может. Но с Хабаровым Иван Прохорович так не обошелся — и без того молодой комбат считает своего командира человеком черствым, — только недовольно осведомился, с чем майор пожаловал.

Хабаров, загородив собою выход из кабинета, вызывающе резко спросил, почему без его, командира батальона, ведома решается судьба подчиненного ему офицера, лейтенанта Перначева.

Тон вопроса взорвал Ивана Прохоровича. Он нетерпеливо встал, уперся руками в край стола и придавил Хабарова тяжелым взглядом: «Потому что я решил оградить вас от новых чепе. Мне в полку слюнтяи не нужны. Боеготовность — вот что главное!» — «Для меня тоже», — не поддался Хабаров. Иван Прохорович ядовито усмехнулся: «Весьма рад, что наши взгляды совпадают. Полагаю, спорить нам больше не о чем». Но Хабаров не отступал. Он просил отменить решение об увольнении Перначева. Это было слишком. Шляхтин подался всем корпусом к строптивому майору и, выделяя каждое слово, отчеканил: «Пока я командую полком, я буду делать в интересах боеготовности все, что нахожу нужным. И отменять свои решения… меня никто не заставит! Вы свободны, товарищ майор». Хабаров отдал честь и круто повернулся. Ивану Прохоровичу показалось, будто при этом он процедил: «Посмотрим».