Чтение онлайн

Вот почему мнение о батальоне Хабарову хотелось услышать из уст самого Прыщика. Пока новый комбат прохаживался по комнате, словно присматриваясь к ней, а на самом деле обдумывая, как, чтобы не обидеть человека, начать деловой разговор, в дверь робко постучали.

— Да! — резко ответил Прыщик. — Кого там еще несет?

Вошел плечистый широколицый солдат с черными короткими волосами. На его груди эмалью поблескивал знак отличника, от лоснящихся сапог густо пахло гуталином. В левой руке он держал исписанный лист бумаги и распечатанное письмо. Сделав два шага, громко назвал себя:

— Рядовой первого взвода первой роты Кадралиев. Разрешите обратиться?

— В чем дело? — недовольно бросил Прыщик, опершись обеими руками о край стола и хмуря нависшие над колючими глазками брови.

— Товарищ подполковник, письмо… Мать пишет… — несколько смутившись, начал солдат.

— Ну и что? Всем матери пишут, у кого они есть, — осадил Прыщик.

Уравновешенность, с какою Кадралиев вошел в штабную комнату, изменила ему. Он заговорил скороговоркой, сбивчиво:

— Дома плохо, крыша течет, дров нет. Мать старая, больная, а директор новый. Говорит: «Ничего не знаю». А я там работал…

— Ну и что я должен делать? Крышу чинить? — начал раздражаться Прыщик.

— Зачем вы? Сам сделаю. Разрешите домой съездить, товарищ подполковник.

Кадралиев протянул комбату рапорт.

— Чего захотел! Ну и люди! Так и норовят в отпуск. А про то, кто за них службу нести будет, не думают. — Прыщик вдруг хлопнул ладонью по столу: — Кто вам разрешил обращаться непосредственно к комбату?

— Командир роты не пускает, — глухо ответил солдат.

— Правильно делает! Ишь какую моду взяли: сегодня жалуются на командира, завтра будут критиковать…

Солдат сжал зубы так, что на скулах взбугрились желваки, и с достоинством, за которым уже угадывалось отчаяние, произнес:

— Разрешите идти?

Прыщик вдруг обмяк и скорбно сказал:

— Обращайтесь к новому командиру батальона. Как он посмотрит…

Хабаров не стал дожидаться обращения, спросил:

— Что, больше некому помочь матери?

— Некому. Отец погиб, когда Киев освобождали. Сестра есть, — он показал рукой, какая у него сестра: едва доросла до его плеча. — Что сестра? Ремонт надо, дрова надо… Работать много надо. Что сестра?..

— Где они живут?

— В Кагане.

Хабаров знал этот городок близ Бухары. Район безлесья, летней жары и сырой ветреной зимы. Хабаров поверил солдату, потому что не раз на деле убеждался: в большинстве своем те люди, чьи отцы сложили голову на войне, это прилежные, честные воины. Они рано увидели нужду, рано начали трудиться и обрели самостоятельность, меньше других жалуются на тяготы солдатской службы. И если такого человека что-то вынуждает обращаться к командиру за помощью, значит, причина основательна. Хабаров взял у Кадралиева рапорт и велел зайти через три дня.

— Так, так, хотите сразу показать, что старый комбат никудышный человек… — пробрюзжал Прыщик.

Хабаров только пожал плечами: вступать сейчас в спор было неуместно, да и бесполезно. Прыщик тоже, видно, не пожелал обострять отношения и стал сосредоточенно перебирать какие-то бумаги. Казалось, это занятие целиком поглотило его. На самом же деле подполковник думал о батальоне, с которым расставался. Он чувствовал, что новый командир уже заметил кое-какие неполадки, которые Прыщик видел и сам, только руки не доходили до них. А может быть, и дошли бы, скинь с него сейчас лет десяток. Поэтому, чтобы как-то оградить себя от упреков — пусть даже он никогда не услышит их, — Прыщик оторвался от бумаг и миролюбиво сказал:

— Ну вот, освобожу тебе стол — и садись за него, командуй. Что тебе еще сказать? Батальон в общем ничего. Не на последнем месте. Мог бы на первом быть. Вот только командиры у меня — горе. Да ты и сам видел. Лейтенант Перначев хотя бы. Комбат идет, а он ворон считает. Не цацкайся с ними. Это такой народ… На шею сядут. Я им доверяю. По долгу службы, понятно. Только не верю ни одному. И тебе советую…

«В этом, видимо, и беда, — хотел было сказать Хабаров, но промолчал. — Пусть уходит так. Если он и поймет сейчас, что в чем-то был глубоко не прав, исправить своей ошибки уже не сможет».

В воскресенье Владимир проснулся по привычке рано. Встал, поправил одеяла на детях, спавших на раскладушках, и снова лег на тесную, под стать комнате, кровать. Поворачиваясь, он нечаянно разбудил жену. Лида маленькой теплой ладонью прижала его голову к подушке:

— Спи, сегодня выходной.

— Уже не могу.

— Ненормальный…

Сонный голос жены прозвучал скорее нежно, чем сердито.

Владимир стал глядеть на медленно сереющее окно, единственное в десятиметровой комнатушке, в которой они жили всей семьею вот уже целых три дня. Лида тоже пробудилась и незлобиво проворчала:

— И чего тебе не спится… К новому месту никак не привыкнешь?

— Не знаю…

— Только о службе и думаешь. Когда ты учился в академии, мы тебя почти не видели. И здесь то же самое будет?

— Не знаю, — опять сказал Владимир.

— Затвердил: не знаю, не знаю. Но о сегодняшнем дне можешь сказать вразумительно? Воскресенье же.

— Схожу в батальон…

Владимир привлек ее к своей груди, как бы оправдываясь, сказал:

— Пойми, Лидусь, это не моя прихоть. Так нужно. Хочу побывать среди солдат в такое время, неслужебное.

Лида на это ничего не сказала. Она вообще никогда не расспрашивала Владимира о делах, знала: что можно, он расскажет сам.

— Что ж, иди, — покорно произнесла она через некоторое время и подчеркнула: — Раз нужно.

Владимир поцеловал Лиду и ласково шепнул:

— Я ненадолго.

Обширную территорию военного городка от глаз любопытных укрывал высокий деревянный забор, почерневший от времени и непогоды.

За контрольно-пропускным пунктом — маленьким белым домиком, примыкавшим к голубым решетчатым воротам с красными звездами на створках — начиналась прямая аллея. Она вела к полковому плацу. От аллеи в обе стороны отходили дорожки к двухэтажным каменным зданиям — казармам и служебным помещениям.

Во дворе было людно: солдаты счищали снег. Слышались гомон и смех, в воздухе мелькали снежки. Возле штаба полка два здоровяка, навалясь на ножки опрокинутой на бок скамейки, с гиканьем толкали ее перед собой.

От веселой суеты у Владимира зачесались ладони: толкнуть бы кого в сугроб или снежком запустить. Остро вспомнилось: как-то в один из зимних дней он и Лида пошли в лес. Под деревьями бугрились сугробы, молоденькие, оплывшие снегом елочки словно присели под тяжестью белой ноши. Возле причудливого снежного наноса, мягким шарфом опоясавшего комель березы, Лида толкнула Владимира. Он плюхнулся в сугроб и увлек за собой девушку. Потом они стряхивали снег друг с друга и смеялись. Владимир, выбирая из Лидиных волос снежные пушинки, сжал ладонями ее прохладные розовые щеки и прерывающимся голосом сказал: