Стеклянный ангел
Шрифт:
Половицы жалобно скрипели у него под ногами, когда он ходил из комнаты в комнату. Дом был пуст… Ее не было, словно ему все приснилось.
Рядом со свечой он нашел записку – листочек, вырванный из блокнота.
Почерк у нее стремительный, строчки то и дело взлетают, словно хотят оторваться от бумаги.
«Извини, я уехала. Срочно вызвали на работу. Ключ оставь под крыльцом. Жанна».
И все. Ни «целую», ни «до скорого».
Миша отпустил руку с запиской, закрыл глаза.
Вот ее лицо, озаренное колеблющимся пламенем, вот ее глаза, вот ее губы.
Вот еще ее запах на руках.
А ее нет.
Не разбудила, не поцеловала напоследок.
И как она выбралась из этой глухомани? Наверное, машину прислали… Но он бы проснулся от шума мотора…
Он заправил кровать, еще раз прошелся по дому - пустому, холодному, неуютному. Такому же брошенному, как он сам.
Потом вышел, запер дверь, оставил ключ под крыльцом.
Уже в машине набрал ее номер, так хотелось снова услышать ее голос. Тот голос, что ночью говорил ему слова, от которых хотелось умереть, или убить ее, или задушить в объятиях.
Но из черной телефонной пустоты раздался чужой равнодушный голос: «Абонент находится вне зоны доступа…»
Глава тринадцатая
Дома он немного успокоился. Всегда так было, стоило ему переступить порог их маленькой квартиры, его охватывало некое умиротворение. Мир извне, так часто враждебный к нему, оставался снаружи, за дверью, обитой коричневым, покрытым трещинами, дерматином, и за окнами, которые мама держала всегда чистыми до прозрачности. Дома вкусно пахло пирогами, на диване ждал старенький клетчатый плед, под которым так уютно было вздремнуть, на прикроватной тумбочке горбатилась любимая, перечитываемая бесконечное количество раз, книжка – и было так спокойно, так легко.
Вот и сейчас Миша закрыл дверь на замок и на цепочку, прислонился к дверному косяку и перевел дух. Он слышал - мама возилась на кухне.
– Привет, мам!
– крикнул он из коридора.
– Здравствуй, Мишенька! Я сейчас! Духовку только проверю!
– Не торопись, ма! Я пока к себе, у меня работа.
– Хорошо, я позову, когда накрою.
Миша пошел к компьютеру, нужно было просмотреть фотографии.
Как обычно некоторые из них казались идеальными, некоторые не очень. Мишу радовало то, что некачественного материала становилось все меньше.
Он всматривался в экран, в уме составляя фоторепортаж, выбирая наиболее подходящие снимки.
В дверь позвонили. Мама пошла открывать, он слышал, как она разговаривала с кем-то в прихожей.
– Сынок, - крикнула она, - это к тебе! Проходите, Гавриил Аронович.
– Здравствуйте, Миша. Не помешал? Простите старика, не усидел дома. Такую партию разыграл в уме, а реализовать не с кем. Всего одну партию, будьте великодушны.
Старик выглядел смущенным, и Мише стало жаль его. Впрочем, как всегда. Старость всегда вызывала в нем сочувствие. Тем более такая – одинокая, неустроенная.
– Здравствуйте, Гавриил Аронович. Конечно, сыграем. Проходите, присаживайтесь. У меня тут работы на полчасика, как закончу, так и сразимся.
– Гавриил Аронович, - позвала из кухни мама, - идите пока ко мне, я вас угощу. У меня сегодня пирог с капустой.
– Дорогая моя, вы меня осчастливите. Таких пирогов, как у вас, я за всю свою жизнь не едал.
Старик зашаркал на кухню.
Миша просматривал фотографии, и краем уха слышал, как на кухне Гавриил Аронович рассказывает маме очередную историю из своей далекой и очень бурной по его словам молодости. Мама тихонько смеялась. Бывший актер был прекрасным рассказчиком, знал об этом, и частенько этим злоупотреблял. Если его не остановить, мог рассказывать часами.
На экране компьютера, сменяя друг друга, проходили кадры фотохроники последней сумасшедшей недели. Миша внимательно просматривал их, что-то отметая сразу, на чем-то задерживаясь. Долго смотрел на фотографию Жанны. Она стояла вполоборота, поправляла волосы. Так грустно и пронзительно было смотреть на эти тонкие руки, на эти нежные улыбающиеся губы…
Вот фото, сделанные в музее, в подъезде у Боровикова, вот Ольга, засыпанная снежком, Юлька в строгом учительском костюме, Алиса, изогнувшаяся у шеста… А вот снимки, сделанные у антиквара. Он сам, сидящий в своем роскошном кресле, советский фарфор всех цветов и видов, хрустальные и фарфоровые статуэтки. И ангелы, много ангелов - рождественские, свадебные… И самый главный ангел, самый важный -Ангел покаяния. С распростертыми прозрачными крыльями и маленькими золотыми весами в правой руке.
– Какая прелесть, - услышал он за спиной, – простите, Миша, я, наверное, мешаю вам.
– Нет, Гавриил Аронович, не мешаете. Садитесь рядом, я уже заканчиваю.
– Вы очень талантливый фотограф, Миша. Настоящий художник. Уж я то в этом разбираюсь. Вас ждет грандиозный успех. Позвольте, мне рассмотреть эту фотографию. Очень она меня заинтересовала. Какая филигранная работа этот ангел.
Гавриил Аронович водрузил на свой большой нос очки, и придвинулся ближе к компьютеру.
– Что это? Неужели простое стекло?
– Да, Гавриил Аронович, это стеклянный ангел.
– Стеклянный ангел. Как красиво звучит. Вы знаете, по этому поводу я вспомнил одну историю. Трагическую, надо заметить. Позвольте, расскажу.
– Расскажите, - улыбнулся Миша. «Ну, это минут на сорок», - подумал он, но без раздражения.
– Пусть рассказывает. Сидит бедный один целыми днями в своей крошечной неухоженной квартирке. И слово сказать некому. Пусть рассказывает».
– Вы знаете, - начал Гавриил Аронович, - история, действительно, трагическая. Лет восемь-девять назад ездил я навестить друга, ныне, к сожалению покойного… Он в то время работал в цирке, отвечал за художественную часть. Цирк у них в городе был преотличный, на всю страну знаменитый. Теперь этого цирка уже нет, закрыли за ненадобностью. Мы с моим другом, значит, и на рыбалку съездили, и на природе отдохнули, и несметное количество партий шахматных разыграли. И под самый конец, уже перед отъездом, пригласил он меня в свой цирк на представление. Много чего там было: и львы, и слоны, и атлеты - те, что грузовики на себе тягают. И уже после антракта во втором отделение показали самое прекрасное шоу, которое я когда-либо видел. Замечательный номер воздушных гимнастов-эквилибристов. Представьте – выключили свет, и вдруг все вспыхивает множеством искр. Все блестит, переливается, словно из-под купола снег летит, сверкающий на солнце. А вокруг летают гимнасты в белоснежных и тоже сверкающих костюмах, юноши и девушки. И под самым куполом, высоко-высоко, так что приходилось сидеть с задранной головой, – помню, шея здорово затекала, а глаза отвести невозможно, - была натянута проволока, а на ней две юные девушки, красоты просто невероятной, одна светлая, другая темноволосая. В полупрозрачных одеяниях, и с крыльями, распростертыми за спиной. И вот эти прекрасные создания начинают делать на проволоке немыслимое: кружиться, танцевать, взлетать в воздух и снова опускаться. Красиво было - не описать словами. Зрители поминутно охали … И вдруг … чтобы вы думали?..
– Гаврил Аронович выдерживает артистическую паузу, - …вдруг одна из девушек, сорвалась и камнем упала вниз, на арену. Весь зал вскрикнул, вскочил в едином порыве. Что тут началось! Люди плакали, кричали. Кто-то ринулся к выходу, кто-то к арене.
Друг мой, Константин Львович, помню, все сокрушался, говорил: «Такая хорошая девочка, и такая страшная смерть». Эта гимнастка была студенткой циркового училища, очень молоденькая, восемнадцати ей еще не было.
Миша ошарашенно смотрел на Гавриила Ароновича, до него медленно доходила вся суть рассказанного, и он почти не удивился, когда услышал то, что и предполагал услышать.
– А знаете, как номер-то назывался? – спросил довольный произведенным эффектом Гавриил Аронович. – Номер назывался «Стеклянные ангелы».
«Вот почему лонжа, - подумал Миша, - вот почему она душит именно лонжей. Теперь все ясно. Теперь все ясно…»
– Скажите, Гавриил Аронович. А что, этот цирк действительно закрыли?
– Действительно, года три назад. И по телевизору о его закрытии сообщали. Он стал нерентабельным, здание реконструировали и отдали то ли под склад, то ли под строительный рынок. Не помню точно.
– Помните, Гавриил Аронович, я рассказывал вам, что хочу написать книгу или снять хороший фильм?
– Конечно, помню, Миша, и верю, что у вас все получится. Вы одаренный молодой человек. Это я знал, когда вы еще под стол пешком ходили. Уж простите меня за фамильярность.