Чтение онлайн

И все же ей пришлось объяснять десятилетней девочке, почему ее отец сел в грузовик и направился в соседний город, чтобы оказаться как можно ближе к тюрьме и увидеть все собственными глазами.

– Почему он захотел туда поехать? – спросила Руби.

Но Силья и сама не знала точного ответа. Упомянув о поездке, Генри сказал, что с ним будут друзья. Когда же Силья поинтересовалась, что это за друзья, муж лишь пожал плечами и ответил, что познакомился с ними в городе и Силья их не знает.

Странно. С каких это пор Генри обзавелся друзьями? Может, познакомился с этими людьми, когда выполнял ремонтные работы?

– Если честно, я не знаю, почему он захотел туда поехать, – призналась она Руби. – Мне кажется, что большинству людей вовсе не понравилось бы находиться поблизости в такой момент. Как думаешь?

– Может, папа надеется, что Розенберги каким-то образом избегут казни? – предположила Руби.

– Нет. Он не хочет, чтобы это случилось. – Силья горько рассмеялась и добавила: – Он считает, что они должны умереть. И поехал к тюрьме, чтобы поддержать палачей.

Руби вздрогнула, и Силья тут же пожалела о своей откровенности. Ну почему она не придумала какую-нибудь невинную ложь?

– А почему папа так считает? – спросила Руби. – Они в самом деле делали это? Шпионили?

– Знаешь, многие думают, что так и было. На суде были изложены доказательства их вины. – Силья не знала, что еще сказать. – Такие решения принимают судьи и правительства, а нам приходится верить, что эти решения правильные, даже если мы с ними не согласны.

Руби посмотрела на мать своими темными, как у отца, глазами.

– Значит, ты не согласна? Не считаешь, что они должны умереть?

– Нет, – ответила Силья. – Я считаю, что это варварство. Убивать кого-то таким образом могут только в нецивилизованном обществе.

– Значит, мы нецивилизованные? – не унималась Руби. – Ты хочешь сказать, что нашей страной руководят варвары?

– Руби, я не знаю, – вздохнула Силья. – Я лишь хочу сказать, что это неправильно.

Очевидно, на следующий день Руби передала содержание этой беседы отцу, работавшему в саду, потому что Генри влетел в дом, грохнув раздвижными дверями так, что они задребезжали, и принялся обвинять жену в симпатиях Розенбергам.

– Все было совсем не так, – попыталась оправдаться Силья. – Я просто сказала, что считаю варварством казнить людей подобным образом.

– Никакое это не варварство, а патриотизм, – возразил Генри. – Тебе тоже стоило туда поехать и взять с собой Руби. Все было тихо, достойно. Никаких криков и протестов, как бывает на сборищах «левых» в Нью-Йорке и Вашингтоне.

При мысли, что Дэвид мог находиться в рядах протестующих, Силья изменилась в лице. Она знала, что многие люди – в основном коммунисты – протестовали против казни Розенбергов на демонстрациях в Нью-Йорке, Вашингтоне и других городах. Несмотря на то что несколько лет назад Дэвид сказал ей, что приехал на концерт исключительно ради музыки, а не ради речей, она ничего не могла знать наверняка.

Впрочем, какое ей дело до того, участвовал Дэвид в протестах или нет, о чем думал и какие поступки совершал?

Как бы то ни было, Генри ничего не заметил.

– Каждый, кто там был, знал, что мы поступаем правильно. Каждый хотел поддержать правительство Соединенных Штатов. И ты тоже должна, Силья. – Муж топнул ногой, оставив на полу комья земли. – Прежде всего ты!

– Я? Почему это?

– Потому что эта страна многое сделала для иммигрантов, в том числе и для тебя. Приютила, дала кров, когда у тебя не было ничего.

– Генри, я здесь родилась, – напомнила Силья мужу. – Я не иммигрантка.

– Может, и так, – уступил он. – Но ты была никем и посмотри, что имеешь сейчас. Ты должна быть благодарна за все, что имеешь, а вместо этого хочешь еще больше.

– О чем ты говоришь? Чего еще я хочу?

Генри обвел рукой гостиную:

– А это как называется?

– Не слышала, чтобы ты жаловался, – огрызнулась Силья. – Ты ведь совсем не прочь находиться здесь каждый день. Не прочь жить легко и комфортно, пока я оплачиваю счета.

Генри одарил жену ледяным взглядом.

– Ты оплачиваешь счета? А как же моя работа?

Силья горько рассмеялась.

– Послушай, Генри, давай не будем обманывать друг друга.

Но едва эти слова сорвались с языка, Силья поняла, как грубо они прозвучали. Она уже открыла рот, чтобы извиниться, но Генри развернулся и вышел на улицу, нарочито тихо прикрыв за собой двери.

Силья наблюдала в окно, как он направился в сад, поднял с земли тяпку и принялся яростно уничтожать сорняки.

Никто в маленькой комнатке больше не говорил Руби, что курить нельзя, поэтому она, чиркнув отцовской зажигалкой, медленно, смакуя каждую затяжку, закурила одну сигарету, потом еще одну, а после нее наверняка закурит и третью. Наконец ей надоело сидеть просто так и она принялась мерить комнату шагами. Подойдя к одной из стен и вонзив ногти в свежеокрашенную поверхность, Руби заметила, что, если надавить посильнее, на стене остаются царапины, поэтому продолжила ходить по комнате кругами, вонзая ногти в стены все сильнее и сильнее.

Руби не представляла, сколько времени прошло с того момента, как ее оставили одну, – час, три или целый день? В помещении не было часов, а наручные Руби не носила. Но ведь ее не могут оставить здесь навсегда, верно? Эта комната не тюремная камера. Руби была не глупа и имела представление, как должна выглядеть настоящая камера.

Обычно одиночество ее не напрягало, но сейчас Руби почему-то почувствовала себя одиноко. Она начала скучать по дяде Полу и даже засомневалась, вернется ли он.

Может, дядя Пол решил бросить ее здесь?

В начальной школе дети часто сплетничали о дяде Поле, хотя и знали, что он живет с миссис Хоук.

Гарри Листер, отвратительный как грех и тощий точно сорняк, как-то сказал Руби, что ее дядя питает слабость к молоденьким девочкам и именно поэтому был вынужден уехать из Стоункилла.

– Чушь собачья, – ответила Руби, собираясь уйти.

– Ты уходишь, потому что знаешь, что это правда! – крикнул Гарри ей вслед.

– Заткнись, придурок! – огрызнулась Руби, но мальчишка лишь рассмеялся в ответ.