Чтение онлайн

Чувствуя, что вот-вот задохнется — ее нос оказался уткнутым в мех Валериной шубы, — Ира завопила и заерзала, пытаясь… нет, не выбраться, хоть голову высунуть! Однако «хэки» слышались один за другим, и куча росла уже за счет поверженных массовщиков, под весом которых стих даже усердно ворочавшийся Сиротин. Ирина попробовала выползти назад, но тут же кто-то сел ей на ноги (потом оказалось, что это была Людмила Васильевна, которую случайно толкнул теснимый противником Черняев). Однако дышать стало легче, и она смирилась. А зря!

Зрелище, созерцания которого она добровольно себя лишила, впечатляло. Из всей групповки на ногах оставались только Новиков, Черняев и (о, чудо!) Збарская, вооружившаяся толстенной трофейной палкой. Они, прилагая героические усилия, прикрывали тыл, на передовой же бился приблудный Моряк, всеми своими действиями подтверждая, что громкая слава военно-морского флота — не пустой звук.

Он стоял, крепкий и несокрушимый, как волнорез, и его каменные кулаки сокрушали одну горячую голову за другой. При этом он успевал орать на настырную бабку в синем берете, которая подползла к Романову и принялась усердно выщипывать ему бороду. Не имевший возможности сопротивляться Валера четко и внятно произносил непечатные слова, а также весомые угрозы, но на косматую ведьму это не действовало. Видимо, ее так волновало освобождение Латвии, что она приняла Романова за старика Хоттабыча. Наконец Моряк изловчился и свалил очередного массовщика — толстого и неуклюжего — прямо на бабульку, которая немедленно угомонилась.

Нападавшие наседали и откатывались, и вновь бросались в атаку. Он же, казалось, был неуязвим и неутомим.

— Ты чё, в натуре, пидор! Глаза разуй! Своих-то зачем? — раздался чей-то вопль, который немедленно захлебнулся, прерванный смачным «Хэк!».

— Стоп! Стоп! Прекратить! — орали, надрываясь, сразу несколько голосов. — Съемка окончена!

Побоище завершилось не сразу. Как потом говорила Светлана Ивановна, она вообще сомневалась, что удастся утихомирить разбушевавшийся народ без конной милиции.

Но кое-кого растащили, кое-кому «довесили», кое-кто сам смирился, втихаря, но от всей души напоследок врезав соседу.

Словом, буря миновала.

— Вставайте, мадамочки! — услышала Ирина веселый голос Моряка и почувствовала, что груз, придавливавший ее к земле, уменьшился.

— Ну ты, мужик, здоров драться! — восхищенно заявил Новиков, похлопывая невысокого кряжистого Моряка по плечу. — Слышь, айда с нами в автобус — погреемся.

— Да не… — смущенно отозвался тот. — Мне туда. К своим.

— Брось, пока суд да дело…

— Нет, правда, — подала голос осмелевшая от проявленной ею отваги Збарская, — мы ведь столько пережили вместе, молодой человек!

Поднявшаяся не без помощи Стеллы на ноги Ирина покосилась на Моряка, которому на вид было не менее пятидесяти, а то и побольше, но сочла, что в устах Гликерии Пантелеймоновны столь смелое определение звучит вполне уместно.

Автобус, в котором сидели актеры групповки, гудел. Запасливой оказалась не только Ира — и Романов, и Новиков, и Черняев, и даже Вячеслав Григорьевич прихватили согревающего. И дело было даже не в морозе, который вдруг стал ощущаться куда сильнее, чем во время побоища, — все так перенервничали, что просто жаждали разрядки.

Стелла уверенно взяла на себя обязанности хозяйки. Постелив на сиденье газету, она приготовила закуску. В ход пошли и Ирины котлеты, и рыбные консервы Сиротиных, и Валерины кильки, и огурчики Новикова, а предательски возвращенная «в народ» Извекова, все еще бледная от пережитого страха, выложила на импровизированный стол банку шпрот, пачку печенья и апельсин.

Новиков не отходил от Моряка, которого, как выяснилось, звали Борисом. Причем более официального обращения — по имени-отчеству — он не признавал. Моряк все время улыбался, и Ирина вдруг заметила у него во рту такой же железный зуб, как у Новикова. «Спелись! — мысленно усмехнулась она. — Рыбак рыбака… А как ругался-то поначалу!»

На сей раз стаканчиков хватало, и беседа протекала в непринужденной и несомненно дружественной обстановке.

В ход пошли актерские байки, перемежаемые морскими рассказами Бориса, который и на самом деле оказался моряком — всю жизнь он проплавал на судах Северного флота.

— Слышь, Борь, а как ты сюда-то попал? — поинтересовался вдруг Новиков.

— Ой, да смех и грех! Другана приехал навестить. Я ведь на пенсию вышел — ни семьи, ни детей, ни родни. Вот и мотаюсь по стране. Может, где и осяду? Ну вот, приехал я, значит, день пили, вспоминали, второй, однако, тоже, на третий — скучно стало. А тут заходит к нему сосед. Дай, говорит, Жень, ватник — на съемки еду. Ну, выпили. Слово за слово, он мне и объяснил, что драться, мол, надо будет, вот он пальтеца-то и зажалел. Я, как услышал, что можно кулаками помахать, размяться, да ничего за это не будет, никто в кутузку не поволочет, прям душой размягчел. Возьми, говорю, меня с собой. А он — денег, мол, мало платят, а морда своя — не купленная. Тьфу ты! Да какие мне деньги? Мне б душе — простор! Да радость бытия вкусить от вольного, как прежде-то бывало! А морда, она что? Она заживет. — Моряк лукаво подмигнул, — да пусть попадут еще…

Его последние слова потонули в дружном хохоте — столь неожиданный подход к тому страшному испытанию, которому они сегодня подверглись, восхитил актеров.

— Значит, душе простор? — повторил, отсмеявшись, Вячеслав Григорьевич. — А почему, извините, вы на нашу сторону, э-э-э, перешли? Ведь если бы не вы, боюсь, нам крепко бы досталось. Какая уж тут радость бытия?

— Да ну… Там — каждый за себя. А вы вон как друг за дружку бросались! Беленькая девчушка-то, с летучей шляпкой, подружку собой закрывать кинулась, да и другие… Это по-нашему. Значит, люди хорошие.

— Уж так и хорошие? — хмыкнула Ира.

— А ты не фырчи, — добродушно отозвался Борис. — Я науку человеческой души не только на море постигал, но и в лагерях. Там, знаешь, не ошибись… Жизнью расплатишься.

— Боже! — ахнула Извекова. — Вы сидели?

— Это как посмотреть. Рос я при лагере, где мой отец сидел. По политической.

— Да, — задумчиво произнесла Людмила Васильевна. — Тогда у многих судьбы… А почему же вы не жили с матушкой?

— А она за отцом поехала, не дожидаясь, пока вышлют. Ну и через год умерла. Климата ли не выдержала или что еще? Не знаю. Я маленький был.

Стелла заметила, что пластиковый стаканчик в руке Ирины задрожал.

— Беспризорничал долго, но друганы мои, с которыми я был, воровать мне запрещали — ты, мол, политический, тебе нельзя, — продолжал Борис. — Меня ловили, к родственникам отправляли в Казахстан — их-то сослали уже, но они меня искали. Я сбегал. В детдома — опять сбегал. В колонию хотели, да тут отец вышел — на вольное поселение. Ну и стали мы с ним жить аж на самом краю земли. Он все смеялся — дальше ссылать некуда, авось не тронут. Однако умер он скоро. А я в мореходку пошел. Тогда уж помягче было. Приняли меня…

Ирина дрожащей рукой выдернула из мятой пачки «Пегаса» сигарету, резко встала и направилась к выходу.

— Эй, ты куда? — растерянно поинтересовался Моряк.

— Покурить, — пробормотала Ира, дергая в кабине водителя рычаг, с помощью которого открывались двери.

— Чего это она? — удивился Новиков. — Как ужаленная?

Все почему-то посмотрели на Стеллу, которая опустила глаза и покраснела.

— Та-ак, — протянул Борис, поднимаясь, — пойду-ка и я покурю. — Заметив, что Новиков воспринял его слова как приглашение, Моряк легонько надавил ему на плечо, будто припечатав к сиденью, и сказал: — Охолони.