Чтение онлайн

– Ладно, - сдался атаман напору подруг, - попытаю Шумного, как поем. Помнится, мне, говорил он что-то о смене власти в каком-то баймаке. Притом, как бы не в одном.

Он ещё не успел договорить, а на шее уже повисла Зорька, заваливая атамана в меховое одеяло и расцеловывая лицо. Хабарка буркнула какую-то сальную шуточку, что тоже не против составить Зорьке компанию по валянию атамана по постели, но посетовав, что Индра и с одной совладать не может, куда ему вторую, поспешила из их кибитки. Индра, весёлый, довольный и не сильно упираясь напору радостной жены, барахтался с ней на лежаке ещё какое-то время, потом всё же поборов хрупкую, пузатую жёнушку, победно подвёл итог любовной схватке:

– Ладно. Пойду лодырей подниму, поем, да с Шумным потолкую.

После чего хлопнув её по заднице и оставив валяться в тулупе и шапке на лежаке, оделся и вышел.

Память его не подвела. Действительно, как выяснилось, на летнее солнце зависание два речных рода поменяли атаманов. В одном атаман совсем захворал и после перевыборов даже помер, а вот во втором не обошлось без драки и крови. Круг на круг, нож на нож. Победила молодёжь. Атамана свергли, а значит и всё руководство бабняка принудительно поменяли. Правда один из этих родов, почти как луну назад, Индра растеребил под чистую, но еги-бабы его ещё должны были сидеть по лесам и с голоду без поддержки родов не окочуриться, Время прошло не так много. К удивлению атамана, всплыл ещё один любопытный факт. Пацаны Шумного оказывается не только через еги-баб и собирали информацию о нужных баймаках. Эти проныры в первую очередь их по лесам отыскивали и пользуясь тем, что еги-бабство было для них неким видом наказания, за не понятно какие прегрешения, а за частую в еги-бабы закрывали вообще без греха, лишь по воле ненавистной матёрой, то обиды на бабняк у них было хоть отбавляй и они охотно не только всё рассказывали пацанам о выгнавших их баймаках, но иногда даже активно помогали в их уничтожении, теша себя мыслью о мщении. Были даже такие еги-бабы, баймаки которых уж давно Индра перемолол, а они до сих пор по лесам сидят и в ус не дуют! Их сами же пацаны Шумного регулярно подкармливали и про них каждому проныре - лазутчику было известно, ибо использовали они их, как некие перевалочные базы, при длинных вылазках. Вот так, оказывается, от одной еги-бабы до другой они и шастали по чужим землям. Уже утром, не свет не заря, десяток "шкурниц", то есть переобутых колесниц, с командой по три человека: ближника, его возничего и одного из пацанов Шумного, в качестве проводника, покинули логово, устремившись в степь со спецзаданием.

Не прошло седмицы, как логово обзавелось целой командой повитух, одной из который оказалась даже бывшая матёрая вековуха, как раз того баймака, где старого атамана прирезали, а её сослали в еги-бабы. Вековуха оказалась очень странной и не менее своеобразной. Первое, что бросалось в глаза её невысокий рост, если не сказать вообще коротышка, и непривычная для большухи худоба. Как образно выразился Звонкий, ближник Индры, ездивший за ней:

– Со спины кутырка, кутыркой, а как развернулась мордой, так прямо в снег и сел, чуть сам не поседел.

Её бывший баймак был ещё не тронут и не смотря на свою миниатюрность и кажущуюся безобидность, вековуха оказалась на редкость кровожадной и своенравной.

Привозили их по одной и изначально рассадили раздельно по ямам, что у Шумного было в достатке и которые служили ему эдаким карантином. Ямы были сухими и тёплыми. В каждой очаг, много сухого сена для лежака, сверху настил, устроенный таким образом, что ни снег, ни талая вода внутрь не попадали. Кормили от пуза, поили вдоволь, расспросами не докучали. Кого-то уговорами заманили, кого-то посылами, кому-то вовсе ничего не объясняя, чуть ли не силой привезли да в яму бросили. Но никто толком не знал зачем. Каждую оставили наедине с собой думать да гадать на кой они немолодые, да ущербные этим пацанам понадобились. А что это были за звери, они знали прекрасно и то, что их привезли в самое звериное логово, тоже догадывались. Еги-баб ары не держали, а обходились коровниками, для которых эти, были староваты. К тому же обходились с ними никак с пленницами, а как с гостями, лишь из ям не выпускали, объясняя это какой-то необходимостью, да вечно однозначно отговариваясь: "не время". За тем к каждой "гостье" в яму спустился щупленький паренёк, с каждой поговорил вообще-то не о чём. Ну, что значит поговорил, больше спрашивал, безобидно так интересовался, как кличут, да чем по жизни занималась, о травках, да о птичках с рыбками, о детях, конечно. В общем странные какие-то речи вёл, непонятные. Сам же на вопросы не отвечал. Отмалчивался. Зорька тоже вниманием "новеньких" не обделила. Любопытство, аж ляжки жгло. К каждой яме сбегала, на каждую в щёлку глянула, с каждой познакомилась. Нет, она не своевольничала, а делала всё, как Шумный просил, который её и водил по ямам. А когда Зорька, треща как сорока, лишь головой в люк просовывалась, рядом стоял, чуть по одаль, чтоб "гостьям" его видно не было, и тихонько так, чтоб в яме не слышали, Зорьке нет, нет да подсказывал. Все Зорькины разговоры - переговоры заканчивались на том, что она представлялась "новеньким" как жена атамана, после чего непринуждённо прощалась и от люка отходила. При первых знакомствах, ей это казалось как-то неприлично, так резко разговоры прерывать и Шумному силой порой приходилось её от люка оттаскивать и даже рот зажимать, чтоб чего лишнего ещё не взболтнула и только после второго или третьего одёргивания, каждый раз получая объяснения, что "так надо", Зорька сдалась и стала вести себя по роли так, как требовалось. Потом она и сама стала замечать, как менялись лица сидящих в ямах, после того как узнавали, что говорят не с молодухой какой-то любопытной и глупой, а с главной бабой этого дикого и до мокрых ляжек страшного для них места. Все как одна реагировали почти одинаково, резко задирая головы и пристально всматриваясь в молодое, красивое и искренни улыбающееся лицо. И вот на самом интересном месте это милое личико исчезало, люк закрывался и у каждой бабы в голове заваривалась каша. У них бедных и так мозги были набекрень от непоняток, творившихся вокруг, а после того, как эта милая непосредственность заявляла о своём бабьем лидерстве среди этих кровожадных зверей, у них мозги вообще сваривались и в остатке оставалась лишь мысль о том, что коль речная молодуха, судя по косе, живёт здесь, как в сказке, припеваючи, то может всё не так плохо, как кажется. Может и у неё всё сладится, и она поживёт ещё. У каждой появилась надежда. Коль Светлая Троица смилостивилась и не дала околеть в лесу, да не дала замориться с голоду, то не спроста её сюда закинуло.

Наконец, Шумный подвёл Зорьку к последней яме и прежде чем заглянуть в неё, придержал за руку и тихо предупредил:

– Будь осторожней с этой.

Зорька кивнула, но по её беспечному выражению лица, он понял, что атаманша пропустила его предупреждение мимо ушей, поэтому больше сам напрягся, да и сел на это раз к ней поближе. Люк открылся, и любопытная Зорькина мордашка сунулась в проём.

– Будь здрава, гостенька, - радостно поздоровалась она, вглядываясь в силуэт маленькой и хрупкой кутырки.

То, что перед ней девка на подросте, Зорька была уверена и это первое, что её удивило. Таких малолеток в еги-бабы не отправляли, а Шумный сказывал, что они все из этих. Сидящая на соломе кутырка ответила, так же поздоровавшись, не поднимая головы и не меняя позы.

– А как тебя кличут, девонька? Как к тебе обращаться?
– продолжала тараторить Зорька, но радость в её голосе, почему-то стала уступать жалости к этой девке.

Та, всё так же внешне не реагируя, тихо ответила:

– Хавкой меня с детства кличут. Слыхала?

И тут она встала медленно и подняла лицо на Зорьку. Молодуху, как молнией пробило. Стукнуло и тряхануло так, что аж в зобе дыхание спёрло и ребёнок в животе резко дёрнулся. Зубы лязгнули сжавшись, а меж ног что-то горячее разлилось. Какая она была страшная! Белое как снег лицо, испещрённое глубокими морщинами, как птичья попка, маленькие белёсые глазки, не мигающие без ресниц и бровей. Сморщенный ротик, без губ и на всём этом фоне непропорционально длинный, заострённый, нос с синюшным отливом. Лохматая копна седых волос, вылезавшая из-под накинутого на голову куска шкуры, шевелилась. Так по крайней мере Зорьке по началу показалось. Из ступора ошарашенную атаманшу вывело лёгкое постукивание Шумного по её спине. Она тяжело глотнула. Тем временем выпрямившаяся вековуха, смотря в сторону открытого люка продолжала:

– Ну последние лет тридевять кликали не иначе, как матёрая. А ты кто такая будешь, красивая?

– Я жена атамана, - ответила атаманша, приходя в себя после увиденного и в ней почему-то вспыхнула жуткая неприязнь к своей собеседнице и в ней, в качестве защитной реакции вдруг проснулась надменная атаманша, упрямая и своенравная "оторва", если не сказать "конченная стерва", которой по правде сказать, она не перед кем в этом виде не выставлялась.

Тем временем вековуха, как бы само собой, продолжала, эдаким под сластённым мёдом голосом, стараясь быть как можно более безобидной:

– А я гляжу ты из наших, речных будешь?

– Да, - спокойно, но уже уверенно и жёстко ответила Зорька, - из Нахушинских я, с Данухинского бабняка.

Хотя Зорьку в бабняк конечно никто не принимал, но насторожённость к этой несуразной вековухе и отсутствие какого-либо желания откровенничать с ведьмой, а в этом она уже не сомневалась, почему-то диктовало ответ именно в этом виде.

– Ишь ты, - вдруг всплеснула ручками "гостья" и что-то в её выражении лица неуловимо изменилось.

Зорька не заметила, а почувствовала это. В её мутных глазках сверкнул неподдельный интерес. Они резко сузились, и забегали по всему проёму лючка. По всему виду вековуха была слеповата и как следует рассмотреть Зорьку не могла, но тем не менее выдала:

– Так я тебя знаю, девонька. Ты ж Утренняя Заря, молодая жена грозного атамана будешь, - вековуха беззубо улыбнулась и взгляд её глазёнок перестал метаться, а вместо этого в них заискрились слёзки, - ишь ты, атаманша!

Последние слова она произнесла с интонацией шутливо грозной мамки, поддевающей свою несмышлёную дочурку. Зорька, обескураженная таким резким изменением в поведении "гостьи", тем не менее не стушевалась и вида не показала, спросив всё так же твёрдо, даже с нотками надменности:

– А ты по чём знаешь?

– Да как же мне милая ни знать-то? О тебе молва по всем землям летает, по всем буеракам шепчет. А мне так особливо за твоей судьбинушкой суждено приглядывать. Чай с детства за тобой пригляд имею.

Зорька медленно поднялась с колен на ноги, но встав так, чтоб видеть эту мерзкую вековуху в проём, спокойно, даже чем-то подражая мужу, спросила:

– С чего бы то тебе матёрой за чужой девкой приглядывать? Своих было мало?

Неприязнь к этой мымре переросла в стену отчуждения, что уже не позволяло эмоционально воспринимать всё ею сказанное и только поэтому она абсолютно спокойно восприняла ответ вековухи: