Чтение онлайн

– И как мы с тобою раньше друг друга близко не знали, Никита Иваныч! – говорил Ордын-Нащокин. – Во всем я с тобою согласен! Ан нынешнее смятенье и воровство на Дону нам лишь на пользу пойдет. Давно уж и сам я мыслю что «Carthaginem esse delendam» [Карфаген должен быть разрушен! (лат.)], как говорил римский сенатор Катон. И Стеньки Разина воровство лишь поможет нам с сим воровским Картагеном управиться и к рукам вечевщину прибрать! Она у нас будто груз на ногах. Развяжемся с нею и воспарим на крыльях. Тогда-то и промыслы наши станут расти, когда некуда станет бежать работным людишкам. Вот ведь о чем и я помышляю, Никита Иваныч!.. – говорил Ордын-Нащокин, несколько возбужденный вином и успевший уже позабыть неприятность. – А как промыслы станут расти, тогда разопрут нас богатства наши; как река, потекут товары, и никакой плотиною не сдержать устремления нашей державы к морскому простору. Свои корабли мореходные учиним, стяги наши по всем морям пронесем. И слава такая над нашей землей воссияет, что и вовеки мечом ее не завоюешь, такую славу! И мощь возрастет такая, что помыслить, так сердцу сладко!..

Обед был кончен, девицы давно ускочили к себе наверх, а бояре так и остались сидеть у стола, увлеченные разговором. Мечты Ордын-Нащокина распалили и Никиту Ивановича.

– Не зря говорят, боярин, что ты во посольствах велик! Как скажешь – рублем подаришь. Послушать – и то занимается дух. Все мыслишь: «Вот бы дожить до того времени!» – признался хозяин.

– Уж мы тогда, Никита Иваныч, ни сырой, ни трепаной, ниже чесаной пеньки продавать им не станем: мол, берите готовые снасти. Не хочешь? Не надо! Мы станем свои корабли снастить, а вы погодите покуда!.. Погодят, да и к нам же придут!.. Мы тогда не хуже голландцев научимся конопельку крутить: бечеву и канаты – что хошь, боярин Никита Иваныч!.. – увлеченно говорил Афанасий Лаврентьевич, попав на любимого своего конька.

– Да я и сейчас у себя кручу не хуже голландских! На Волгу и на Оку, на Ветлугу и Каму свои продаю, – у меня мужики не лежат без дела зимою! – и ходовые снасти, и черные, и шеймы для становых якорей и для завозней, и причальное вервие! – перебил Одоевский. – Тверскую мне конопельку хвалили. Я взял на пробу да сыпанул у себя. И пошла и пошла!.. Уж так-то стеблиста! И мягка, будто льны! Нижегородска землица по нраву пришлась-то тверской конопельке!.. Новые земли пустил под посев. Теперь ты скажи мне на откуп взять все голландские корабли – оснащу! – хвалился Одоевский. – А кабы стали у нас свои корабли, по твоим словам...

– Между нами сказать, боярин, лажу я строить свои корабли. Взрастишь конопельку в сей год не для чужих купцов. На государево дело взрастишь. По тайности молвить тебе: сколь есть в сем году землицы, пускай ее под конопли. Снасти надобны будут. На Волге мы строим большой корабль, и на Двине я строение ставлю. С государем беседовал, и государь указал учинить... Страшусь одного – что снова в Думе упрутся бояре. Не разумеют добра, за старинку все держатся. Твой голос, я тоже помню, не к новому склонен!

Одоевский покраснел от волнения: взять на откуп поставку снастей для государева корабельного строения – ведь то же неслыханное богатство, если Ордын-Нащокин сумеет убедить государя в неотложности этого дела! «А таков соловей хоть кого убедит!» – подумал Одоевский.

Напоминание гостя о том, что он вместе с другими боярами древних родов был в Думе против Ордын-Нащокина, смутило князя.

– Взор у тебя орлиный, боярин Афанасий Лаврентьич! Лет на сто вперед ты видишь! А мы-то бельмасты! – воскликнул Одоевский. – Когда ты о мире с поляками хлопотал да ливонские земли звал воевать и морские пути нам сулил, а мы все наперекор стояли... Нет, теперь довелось бы – во всем я с тобою стал бы держаться и всех бояр стал бы сговаривать... И в корабельном строении в Думе я буду с тобой. А ты не забудь, Афанасий Лаврентьич: сколь надо варовых снастей, я всяких продам!..

Ордын-Нащокин глядел на Одоевского и думал, что надо с боярами ладить добром: откупами, помощью в торге – ведь люди! Каждый себе помышляет лучше творить!..

День померк, появились в комнате свечи. Только тогда гость покинул дом князя Никиты.

Одоевский остался один и сидел у стола, размышляя о разговоре, который он вел с царским любимцем, и вдруг его будто хлестнули кнутом...

«Да что же я, дурак, творю над собою! – воскликнул он. – Мне откуп – снастить государевы корабли, богатство само лезет в руки, а я его погубляю: лучшего верводела велел засекчи кнутьем и прутьем!..»

– Карпу-уха-а! – неистово заголосил Одоевский, словно его самого хлестали кнутом по спине. – Карпуха, живее, собака такая!

Дворецкий вбежал на зов...

– Скорее беги, сатана, в подвал к Фоке. Чтобы не били Мишанку того Харитонова! Живо беги! Сюда его чтобы тащили живее!..

Двое холопов, приставленных Одоевским в надзор за беглыми и провинившимися людьми, которых держал он в темном подвале, ввели беглеца. Князь Никита знал эту походку измученных дыбою и плетями людей... «Успели побить! Поворотливы, черти, когда не надо! Самих бы на дыбу да батожьем!» – забеспокоился Одоевский. Один из холопов ткнул связанного пленника в шею. Тот упал на колени перед боярином. Но в серых глазах его были не боль и мука, а непокорность и злоба, упорство и своеволие...

«Знать, не забили!» – подумал довольный Одоевский.

– Спытал, вор, и плети, и батожье, и виску?! – сказал боярин.

– Спытал! – исподлобья, угрюмо взглянув на боярина серыми глубоко сидящими глазами, ответил Михайла.

– Домой отпущу – и опять побежишь в казаках искать воли? – спросил Одоевский.

– Побегу, – отозвался пленник уверенно и спокойно.

Одоевский не поверил своим ушам. Он ждал, что беглец хоть для виду станет молить о прощенье, начнет лепетать, что попутал бес, что будет служить боярину верой-правдой...

– Чего-о?! – протянул боярин. – Может, казацкого звания не отречешься?!

– Не отрекусь! – более четко и внятно произнес Харитонов.

Приведший его холоп, угодливо взглянув на боярина, взмахнул плетью над спиною упорного беглеца.

– Отстань! Кто велел? – прикрикнул боярин.

Холоп отступил.

– Что же, Мишка, тебе отца, матки не жалко, жены, робятишек? – душевно спросил боярин.

– А нет у меня никого: кругом сирота я, боярин. Прежде матку жалел, не бежал, а как померла, то и ходу!..

– Что же тебе больше по нраву пришло: плети аль дыба, колода аль цепь? – спросил Одоевский с нарастающим раздражением.

– Ни под плетьми, ни на виске не плакал. Прощения не молил!

– Огня ты не испытал! – с угрозой сказал боярин.

– Что ты, что сынок твой – звери, – ответил Михайла, прямо глядя в глаза Одоевскому. – Народ только мучите!.. Кабы работать у вас по-людски – кому свою землю-то сладко кинуть?! А ты погляди: и женаты и детны бегут! Я для того бобылем остался. Мне уж тридцатый, и девка была по мне. Не женился, чтобы семьи не жалеть!

– Смелый ты, Мишка! Вижу, по правде все молвил, – сказал боярин.

– Оттого и по правде, что смелый. Кто страшится, тот брешет, – по-прежнему твердо ответил беглец.

– Мог бы тебя я насмерть замучить, – начал боярин, – никто бы с меня за то не спросил...

– За бедного кто же спросит! – согласно вставил Михайла, тряхнув головой.

– Ан князь Федор Никитич мне сказал, что ты работник искусный на якорну снасть. Шеймы сучишь любой толщины...

– Не один я. Иные не хуже есть! – непочтительно перебил Михайла.