Чтение онлайн

«Все, все полетело к чертям, — думал Разин. — Еще нам помешкать недолго — и крышка!.. Волгу отрежут, прорвутся на Дон… Небось разъярились теперь, и зима воевод не удержит. Черкасские тоже им пособят. Окружат в городке да порубят в куски, как капусту… — раздумывал Разин. — Капусту нашли — донских удальцов-то рубить!.. — вдруг вскинулся он. — А ну-ка, возьми!»

Синие сумерки опускались на снег. Степан шел один. Под холмом обступила его тишина, словно там, позади, не было нескольких сот казаков и казачек. Мерно хрустел под его ногами морозный снег. По небу летела куда-то к ночлегу галочья стая. Прокаркала, и опять тишина, тишина…

И вдруг подхватила Степана неодолимая вера в себя, в свои силы, в то, что снова найдет он правильный путь.

«Али ратная хитрость покинет меня?!» — подумалось Разину.

Освобожденная от шапки голова его перестала болеть. Разин шел, подняв голову к одинокой звезде, загоревшейся в небе. Морозный воздух бодрил. Мысль атамана жадно искала выхода из неудач… Дворяне отрезали хлебный обоз Фрола Минаева. Хлеб не придет уже со Слободской Украины. А нужен — уж так-то… Ну, прямо… как хлеб!..

До сих пор в Черкасске стояли нетронутые осадные житницы — запас на три года. Снимать с них замки и печати можно было лишь по решенью общего войскового круга. У домовитых в Черкасске тоже был хлеб. Степан понимал, что добром они не дадут его.

«А пошто безотменно добром?! Как взять — так и взять: хоть силой, хоть с пытки…»

Надо было любой ценой выдать хлебное жалованье, захватить Черкасск, снова привлечь к себе всех казаков и, пока не успели прийти воеводы на Дон, сойтись с астраханцами…

Разин досадовал на Семена Лысова, который, покинув Черкасск, когда Степан упрекнул его, нашел оправдание в том, что, мол, черкасские городские ключи он не отдал Корниле.

«Не мешкав возьму Черкасск, — думал Разин. — А что там Прокоп наплел — все пустое! Откуда ему атаманской сметки достать?!

Мы нынче с Федькой да с тезкой Наумычем вечерком прикинем, разберем-ка, почем чего на торгу… Ежу, Дрона Чупрыгина, Сеньку тоже к себе призову — разумные есаулы. А все же разумней всех дед Черевик; стар атаман, а троих молодых за кушак заткнет!.. Воевал на веку довольно!..»

Степан не заметил и сам, как с этими мыслями окрепла его походка. Увидев тропу на снегу, он ступил на нее и бодро свернул к дороге, где в сумерках зачернела толпа выходивших с погоста людей.

Из-за кустов навстречу ему выехал вдруг Прокоп, ведя в поводу коня.

— Садись-ка, Степан Тимофеевич, Фролово наследье — Каурку тебе я привел, — сказал он. — Неладно тебе одному: ведь черкасские тут!

— Да ну тебя! — отмахнулся Разин. — Со Фролом проститься они прискакали.

— Брешут! Не к похоронам они. Петруха признался, — буркнул рыбак.

— Чего им? — вскочив в седло, спросил атаман.

— Чехарда! — махнул рукою рыбак. — Свара в Черкасске: Корней — на Михайлу да Логина, те — на него, Корнила прислал их…

— Чего же они? — оживился Разин.

— Молит Корнила, чтоб ты его принял, будто бы хочет держать совет, как Дон боронить от бояр, будто Корнила хочет Мишку да Логинку задавить и просит тебя не помешкать, покуда лед держит…

— А ты что?

— Послал их к чертям. Корнилу я знаю!..

— Ты, Прокоп, воли много забрал у меня! — строго сказал ему Разин. — Дон горит — разумеешь?

— Мы вот с тобою по Дону едем, и Дон не горит, — опустив по бычьи голову, возразил Прокоп. — А тебе не сгореть бы с такими дружками!..

— Постой-ка ты, не мели, — нетерпеливо остановил Степан, — скажи им, что я повелел Корниле приехать.

— Ну, ты, атаман, с такими делами иного посла найди! — огрызнулся Прокоп.

— Чего-о? — возмущенно воскликнул Разин.

— Иного сыщи, говорю, а я не посол к домовитым! — упорно ответил предатель.

— Указывать будешь мне, бесноватый дурак! — рыкнул раздраженный Степан.

Он подхлестнул коня и, оставив Прокопа, на рыси догнал казаков, разъезжавшихся с кладбища.

Степан Тимофеевич указал жене застелить столы лучшими скатертями, выставить побогаче кубки и блюда, не жалеть привезенных в дар Фролом Минаевым наливок, медов и настоек, чтобы получше принять Корнилу с его есаулами и ближними казаками.

Степан не хотел сам говорить с братом.

— Спроси скомороха Фролку, как надо у них. Он много терся в Черкасске — ведает, что на пирах любо Корниле.

Получив через Алену Никитичну приказ брата, убитый и оробелый Фролка в один миг ожил, почувствовав себя снова чуть ли не атаманом.

— Да кто же так ветчину кромсает?! Эх, ты-ы! Оглобля! — покрикивал он на одного из казаков, данных ему для помощи. — Меды да наливочки тоже любят уряд. У них свои атаманы да есаулы, подъесаулы, десятские, — поучал он Алену. — Горилочку старую пенную — передом: она в питии — войсковой атаман. Постой-ка, глоточек отведаю… Эх, хороша!.. Травничек рядом душистый, а наливочки — значные казачки, нарядные, в алых ленточках, — ставь тут, насупротив, рядком вишневочка — атаманша… Сливяночка — войскова есаулиха… А мед-то, мед — войсковой казначей — ему место!..

Когда случалось проходил Степан, Фролка смолкал и старался скользнуть неприметно в кладовку или за чем-нибудь выйти во двор…

Серебряные ковши, кубки, братины громоздились горой, выставляемые из тяжелого сундука.

К столу подошел Степан, поглядел на посуду.

— Сколь крови казацкой на них запеклось, — указал он на кубки.

— Да что ты, Степанка, все мыты! — встрепенулась Алена.

Степан усмехнулся, обнял ее за плечи.

— Не отмыть их, Алешенька, не трудись — ни вином, ни водой не отмоешь!..

Двое казаков осторожно вкатили в землянку бочку пива, поставили на пол в углу.

… Ночью, когда все спали, Степан Тимофеевич поднял деда Панаса.

— Як, диду, шаблю ще тримаешь?

— Мицно тримаю, сынку! Хиба справа яка знайшлась для старого? — спросил, подмигнув, Черевик.

— Велыкая ратная справа, диду! — сказал Степан. — Але сдюжишь ли?

— Кажи, там побачимо.

Дед Черевик набил трубку, зажег. Степан взял ее изо рта у деда, раза два потянул и отдал. Молча и долго думал. Черевик не мешал ему. Забравшись с босыми ногами на лавку, пошевеливая пальцами ног, он курил и крутил седые усы. Из-под расстегнутого ворота холщовой рубахи виднелся на черном шнурке резной кипарисовый киевский крестик…