Чтение онлайн

— Кто? — заинтересовался наконец Князь. — Скажи, кто такое творит?

— Они! — последовал жесткий ответ. — Попереков рассказывал, когда либеральные пидоры захватили Лубянку, они по подвалам патриотов расстреливали, а иностранцам билеты продавали, как на футбол.

— Гвозди бы делать из этих людей, — невнятно продекламировал Семен и уронил голову.

— Футбол, волейбол, баскетбол, — гнул свое Андрюха, — все ихние игры. Из наших игр осталась одна лапта.

— И городки, — сказал Князь справедливости ради.

— В мире бы было больше гвоздей, — встряхнувшись на миг, уточнил Семен. И снова уронил голову.

— Они хотят сократить земное население, — веско пояснил внимательному Князю Андрюха, — чтоб не кормить. Сократить, так сказать, поголовье. Морят всех этих маугли как тараканов. И нас погубят по-любому! В Китае уже организовали землетрясение и разливы рек. — Он приподнялся и оперся левой рукой на стол, поскольку хром был именно на левую ногу. — В тюрьму хочу, к товарищам! — взвыл он. — Патриоты борются, а я погрязаю здесь в одиночестве и обычности.

— Чем сосать соленый клитор, лучше выпить водки литр, — согласился с ним Семен, не вздымая головы. Помимо книжной, он был носителем и народной мудрости.

Князь промолчал.

Пока все спят, воспользуюсь моментом и сдержу обещание. А именно, приведу список книг, изученных и проработанных Семеном только за последний год. Семен прочитал: Феноменологию запахов в 2-х томах, изд-во братьев Прохоровых; Интимный дневник кавалера де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II из Воспоминаний XVIII века; записки княгини Дашковой; кое-что из серии Великие философы, там фигурировали Конфуций, Лао-цзы и Карл Ясперс. Ранние поэмы В. Алова. Понятно, зачем ему понадобился Гален с его О назначении частей человеческого тела, изучавший анатомию, членя тела казненных римлян и убитых в Колизее гладиаторов, — полезная для художника книга. Но к тому же Семен отчего-то пробежал Никчемные тексты Беккета, вышедшие в серии Литературные памятники, а также по диагонали о последних императорах Рима после Марка Аврелия. Но это отнюдь не все. Не были забыты большой сборник статей Вальтера Беньямина, автора Московских дневников 1927 года, и Розенкрейцерское просвещение миссис Фрэнсис Йейтс. Впрочем, с непонятной решимостью оказались отвергнуты Семеном два тома культурологических статей Т.С. Элиота, которые тому пришлось издать как нобелевскому лауреату. Отложены были до времени Описание сибирских народов Миллера, но, плюясь, Семен осилил-таки Бакинские разговоры Вячеслава Иванова с Моисеем Альтманом. А заодно пролистал и Рай земной Константина Мережковского, выдающегося злодея и растлителя, биолога и изобретателя, родного брата Дмитрия Сергеевича, лишенного Буниным нобелевских 300 тысяч долларов. А ведь это было бы немалое подспорье для небогатой бездетной четы парижских эмигрантов, особенно если учесть, что Зинаида Николаевна до преклонных лет не разлюбила наряжаться. Между делом Семен пролистал также знаменитую книгу Пьера Гольбаха Галерея святых, нашел цитату из Тосты, епископа Авалы, хмыкнув и отметив его замечание по поводу месячных у девы Марии, мол, это самая обычная вещь, но подобное нельзя проповедовать народу, ибо много есть вещей в писании, которые не следует проповедовать. И запомнил из Дионисия Александрийского чем меньше я понимаю, тем больше восхищаюсь. Перед самым отбытием на поиски он ухватил где-то на стороне и Свами Вивекананду, Практическая Веданта, и, полюбив эту объемистую книжку, теперь время от времени на нее ссылался.

Позавтракали домашними пельменями Запобедными из усадебного рефрижератора — генерал Попереков при помощи домоправительницы Дарьи сам лепил, — и Семен не преминул пропустить рюмочку. Князь же не опохмелялся — привычка автомобилиста. Обулись в почти не ношенные генеральские сапоги, обняли радушного хозяина, не забыв повелеть кланяться Соньке. И отправились дальше в путь.

Было уж позднее утро, но на дворе стоял туманный сумрак, самая паршивая погодка для пеших прогулок. Едва вышли за калитку, будто что-то громко захрустело и надломилось за их спинами — уж не усадьба ли генерала Поперекова позволила себе усадку, дала трещину и вознамерилась пасть в пруд с триколерными карпами? И тут же, будто косвенное подтверждение вчерашних веских застольных слов старого служаки и патриота Андрюхи, пошел противный сырой снег — и это в середине апреля. Верно, кто-то сверху плевать хотел на календарь и распоряжался погодой по прихоти. Странники прошли не больше четырех километров по склизкому размякшему проселку, как Князь сказал:

— Отвык я, Сема, от пеших прогулок. Отдыха хочется, и тянет на виллизатуру. Что б нам, Сема, в такую-то погодку не найти скромное, теплое и недорогое прибежище. Отчего б нам не побыть немного дачниками, Сема.

— Почему бы и нет, кум, — живо откликнулся отзывчивый Семен. — Мы ж не торопимся, куда нам торопиться. Побудем дачниками в порядке разминки и тренировки. А наша цель от нас не уйдет. А вот, кстати, и она, дача.

Они остановились у того, что с натяжкой можно было бы назвать забором. За оградой, сцепленной из каких-то суков, некая ватная фигура в высоких резиновых сапогах, с головой, замотанной цветастым, бежевым с красным, платком, вскапывала свои шесть огородных соток и напевала тенором серенаду графа Альмавива из первого действия россиниевого Цирюльника. Вдали виднелся вполне приличного размера дом, сложенный рыжим брусом.

— Пошто так рано начали посевную? — крикнул через забор опохмелившийся Семен опять же по-старославянски, ему казалось, что, разговаривая так, он будет ближе и понятнее родному народу. — Нешто ужо почва оттаямши?

Фигура обернулась. Это была баба.

— А ты б помог, — предложила она бойкому Семену низким с хрипотцой голосом и окинула путников цепким глазком.

Здесь следует заметить, что Семен совершенно не выносил физического труда, поскольку еще в детстве и отрочестве в родном поселке его принуждали пахать огород, откапывать по осени картошку, пилить дрова и носить воду. Да и первые полгода срочной службы приходилось всё что-то рыть. Так что при одном слове лопата Семен готов был, скорее, выучить наизусть письмо Белинского к Гоголю.

— Коли на постой пустите, отчего бы и не помочь, — пришел на выручку товарищу Князь.

— Щеколду на калитке откиньте, — было сказано повелительно, — и идите в дом.

Оба, хоть и с трудом выносили команды, отданные женским голосом, послушно пошли по тропинке, присыпанной битым красным кирпичом, взошли на просторное крыльцо. Здесь по старинному русскому дачному обычаю были набросаны вперемешку старые и рваные домашние байковые тапки, кривоносая лейка, обрезок садового шланга, свившийся дохлой змеей, лежала древняя ручная дрель, стояли две банки краски сурик, валялись перепачканные глиной резиновые высокие сапоги. На вешалке висели рваный черный, в зеленую клетку махровый банный халат, мужской брезентовый рыбацкий плащ и драный ватник.

— Снимайте сапоги и входите, — сказала за их спинами баба тем же тоном совхозного бригадира. Она уж сдернула с головы свой палехский платок и оказалась лет пятидесяти молодайкой с наспех крашенными в медный цвет негустыми волосами, собранными на затылке. В просветах кой-где мелькала седина.

Вскоре странники сидели в тесноватой гостиной, она же столовая. Сидели за круглым столом, накрытым скатертью с вышитыми на черном фоне брусничными ягодами. Скатерть оказалась шершава на ощупь. Убрана комната была со слабосильными покушениями на мещанскую роскошь, но не без вкраплений деталей богемного быта. На окнах висели некогда пурпурные, а ныне с розовыми проплешинами занавеси с бахромой, подобранные по бокам желтыми витыми шнурами с помпонами на концах, образовывая как бы вход в шатер. За ними в немытых окнах был голый ободранный сад из трех яблонь и одной вишни. На этажерке стоял южнокорейский телевизор, а в строящей из себя бидермайер горке виднелись остатки хрусталя. В углу помещался высокий секретер от дамского кабинета с обглоданными углами, заваленный книгами, нотами и толстыми бухгалтерскими тетрадями. Посреди стола, за которым они устроились, высилась статная длинноногая стеклянная ваза на толстой пятке. Поскольку для иных фруктов на родных просторах был не сезон, в вазе лежали черные на концах, в родимых пятнах два банана.

Хозяйка вышла к ним, распустив волосы и обдав волной жарких духов. Она принарядилась в дым и газ, но, несмотря на видимые пышность и шик, то был наряд дамы, только выписавшейся из больницы: жалкий макияж и второпях подглаженная юбка, впрочем — выше колен. И недаром: под юбкой были все еще стройные ноги, наверняка помнившие лучшие времена. На лице, палевом от пудры и уже с первым слабым загаром от занятий на свежем воздухе, проступала гастритная зелень. Щечки у хозяйки были маленькие и уютные, нависший лобик, маленький носик и скоромный ротик с поджатыми губками. Мелкие, с синими тенями на веках глазки смотрели, что называется, с грустинкой, но сама хозяйка была оживлена. В общем, это была зрелая и привлекательная славянская женщина неброской первобытной красоты. В руках она держала поднос. На подносе стояли граненый штоф, в каких некогда продавали одеколон в магазине Ванда, с чем-то желтым, графин какого-то сероватого питья, стаканы и три рюмки. А также мисочка жареного арахиса.

— Чем богаты, — сказала дама, — не ждала гостей.

— А где ж хозяин? — спросил любопытный Семен, деловито озираясь и уж взяв штоф в руки. В нем, как выяснилось, был самогон, сдобренный лимонной цедрой, морс в графине оказался приблизительно клюквенным.

— Муж год назад утонул, я вдова, — просто и без вызова объяснила дама. По ее лицу и интонации было не понять, нравится ей такое положение дел или новым своим состоянием она тяготится. — Муж рано ушел и многого не успел сделать в жизни. Хотел защитить диссертацию и построить баню. Когда мы жили в Голландии…

— А мы в некотором смысле тоже голландцы. Малые и летучие, — почел уместным объясниться в свою очередь Семен. — Странствующие художники и тоже как на грех холостые. Это вот Мишка Шишов, князь. А я Семен Степанов, член-корреспондент Академии художеств. — Это была почти правда, он действительно был выдвинут незадолго до побега и, скорее всего, был бы избран, потому что его любили многие академики за полное и бескомпромиссное отсутствие предприимчивого карьеризма.

— А я член дачного кооператива работников печати Подлунный. Меня зовут Майя, — сказала дама, — отец назвал меня так по имени одного индейского племени. Все мои деды — купцы первой гильдии. Кооператив был Подсолнечный, но на недавнем общем собрании переименовали ввиду чрезвычайной распространенности названия, что вносило путаницу в бухгалтерию. А что ж вы-то не женаты, вроде уж пора? — строго и недоверчиво спросила она.