Чтение онлайн

На следующее утро мы поднялись в тот же кафетерий на завтрак. Набрали себе еду в буфете и сидели за столиком, разглядывая посетителей. Иностранцев было не много, в основном русскоговорящие товарищи с номенклатурными физиономиями, да ещё те, кто смог тут поселиться по блату, вроде нас. Когда мы допили свой кофе и собирались встать из-за стола, в кафетерий зашёл наш вчерашний знакомый из Техаса. Лицо его было довольное – видимо где-то он всё же смог поменять деньги. Увидев нас, он расплылся в радостной улыбке, подбежал, стал пожимать нам руки, благодарить, а потом сказал: “У меня будет совесть нечиста, если я это так оставлю. Возьмите хоть это”, а потом вынул из кармана бумажку в пять долларов, положил на наш стол, с казал “goodbye” и ушёл.

Я сразу прихлопнул валюту тарелкой и поглядел по сторонам, не видел ли кто? Затем аккуратно сгрёб её со скатерти и незаметно сунул в карман. Так мы стали обладателями колоссальной суммы в пять долларов. Сегодня по курсу это эквивалентно где-то двадцати долларам. Так у нас появились первые в нашей жизни доллары и нам захотелось их немедленно потратить. Однако был праздник и всё закрыто, но у нас оставалось ещё несколько дней впереди.

Через три дня, освободившись после конференции, я встретил жену у гостиницы и мы стали думать, где же потратить нашу валюту? Выбирать было не из чего. В Москве существовало лишь одно место, где принимали доллары – магазин «Берёзка». Он обслуживал иностранцев и совковую элиту, которая могла иметь валюту на законных основаниях. Как доказать в «Берёзке», что у нас основания «законные», я не знал – может какие-то документы требуют? Но был уверен, что у иностранцев документов спрашивать они не станут, а потому надо косить под иностранцев. Только вот под кого? Было ясно, что ни под каких стандартных там французов, американов, и всех прочих у нас не получится. Наверняка любая продавщица в «Берёзке» имела намётанный глаз, явно говорила хотя бы на одном иностранном языке и потому напрямую обдурить там никого не удастся. Косить под болгарина тоже было рискованно – соцстрана ведь, откуда у них доллары? Поэтому я решил прикинуться иностранцем совершенно непонятно из какой страны и говорить на таком языке, какой никто в «Берёзке» понимать не мог. Один такой язык я как раз знал – это был эсперанто. Жена этого языка не знала, а потому я ей сказал, чтобы она рот не раскрывала, а только кивала и хмыкала. Положил я пять долларов в нагрудный карман и мы направились в «Берёзку», что была недалеко он нашей гостиницы.

Перед входом в магазин стоял мордоворот в кожаной куртке и когда мы поднялись по ступенькам к дверям, тихо буркнул мне в ухо: «Какая у вас валюта?»

Я на секунду вытянул из кармана уголок той бумажки, чтобы только зелёный цвет показать. Вышибала подобострастно склонился и показал обеими ручками, что можно войти. Магазин был небольшой, вдоль стен стояли стеклянные витрины, за которыми скучали девчонки-продавщицы с модными причёсками, как будто они не на работе, а пришли на свидание. В магазине было всего несколько покупателей, которые разглядывали товары в витринах и тихо меж собой перешёптывались. Продавалась там всякая сувенирная дребедень, вроде матрёшек, палехских шкатулок и электрических самоваров. Но были и западные товары. Они-то и привлекли наше внимание. Задача у нас была непростая – отовариться всего на пять долларов, но и купить что-то действительно стоящее.

Я тыкал пальцами в то, что мне казалось интересным, и на эсперанто спрашивал у жены, что она по этому поводу думает? Она пожимала плечами или молча кивала. Продавщицы на меня удивлённо таращились – в моих словах они улавливали что-то знакомое, и наверняка даже чуть-чуть понимали, что я говорю, но что это за странный язык, до них не доходило. Эсперанто построен на основе европейских языков: немецкого, французского, итальянского, испанского, а потому в нём много знакомых слов. Например, «biero» значит пиво, «lipa pomado» это губная помада, и так далее. Познакомившись с ассортиментом, мы выбрали банку пива Хайникен (пиво в банке – невидаль невероятная в те годы!), бритвенный набор Жиллетт с комплектом лезвий и для жены лак для ногтей Диор – всё это на пять долларов! Продавщица аккуратненько эти вещицы упаковала, и я пошёл платить в кассу. Отдал ей чек, получил покупку и мы направились к выходу. Когда уже выходили, девчонка-продавщица, которая стояла в дверях и улыбчиво прощалась с посетителями, в самый последний момент наклонилась к моему уху и тихо сказала по-русски:

– Ребята, валите отсюда скорее, пока вас не замели…

Было нас четверо задиристых и относительно молодых научных сотрудников – Липа, Эдик, Вадик и я. В том далёком 74-м году приехали мы на конференцию, что проходила в Академгородке, километрах в 25 от Новосибирска. Прежде, чем туда отправиться, сначала надо бы сам Новосибирск посмотреть, решили мы. Хотели выяснить, что в городе есть интересного и как тут можно развлечься вырвавшимся на волю учёным? Когда мы приехали из аэропорта, спросили в гостинице на регистрации и хмурый тип за стойкой сказал, что можно посмотреть старую часовню, в ресторан сходить, да в оперный театр, который у них в Новосибирске считается чуть ли не чудом света. А больше в городе ничего интересного и нет. Тогда мы решили, сначала – в ресторан и вечером – в театр. А часовня пусть себе стоит без нас, как и стояла сто лет до того.

В те далёкие времена поход в ресторан для молодых научных работников, при наших-то зарплатах, был событием не частым. Да и ресторанов в Совке было ничтожно мало. Столовые ведь не в счёт. Ресторан, куда мы направились, был прямо в нашей гостинице на самом верхнем этаже, с которого открывался чудный вид на Обь и всё, что вокруг реки. Сели мы в центре зала за столик, покрытый белой скатертью, подошёл официант, подал меню и спросил, что будем заказывать? Увидев, что там есть бифштекс, мы, как один, сказали – хотим бифштекс. А Вадик, будучи от природы снобом и притом начитанным романами из журнала «Иностранная Литература», сказал, что хочет бифштекс с кровью. По-английски мы бы сказали rare, то есть полусырой. Надо пояснить, что в СССР цельный кусок хорошей говядины, каким и должен быть настоящий бифштекс, являлся невероятным дефицитом и получить его в ресторане обычному клиенту было немыслимо. Советский бифштекс был традиционно рубленный, то есть просто котлета из фарша, часто ещё с яичницей сверху. Официант на просьбу Вадика никак не среагировал, записал про бифштекс с кровью в блокнотик, потом поинтересовался, хотим ли закуску, что будем пить и затем ушёл.

Когда с закуской было покончено, нам принесли «бифштексы». Принесли всем, кроме Вадика. Какой там был у них вкус у этих котлет, я уж не помню, да это теперь и не важно. Мы их съели, а Вадик всё ждёт, ждёт. Время шло, мы сидели и перебирали варианты, почему не кормят Вадика, и чтобы не скучать, обсуждали наши доклады, что собирались делать на следующий день на конференции.

Вскоре мы заметили, что из кухни к нашему столу направляется маленькая делегация в составе повара в белом колпаке, нашего официанта в передничке и человека в штатском, как оказалось директора ресторана. В руках у повара была миска с мясным фаршем. Директор нас подозрительно оглядел и спрашивает: «Кто сырой фарш заказывал?» Видать в его ресторанной практике он про настоящий бифштекс с кровью отродясь не слыхал. Ну что с него, с провинциала, взять? Нам надо было как-то вежливо отреагировать на эту дремучую кулинарную неграмотность, да так чтобы раньше времени его не обидеть. Тогда я встал из за стола, принял директора под локоток, отвёл в сторонку и тихонько ему говорю, показывая глазами на Вадика:

– Вот у этого товарища редкое генетическое заболевание. Называется по латыни сангвинум ламиа, что по-русски значит вампиризм. Я врач и его постоянно наблюдаю. Если он не попьёт хоть немножко чьей-то крови, можно и коровьей, кричит, очень возбуждается, буянит, может даже на людей напасть. Поэтому вы ему дайте всего одну ложку сырого фарша с кровью, а потом принесите обычный бифштекс, только слабо прожаренный, он успокоится и всё будет хорошо.

– А это не заразное? – спрашивает директор, побледнев.

– Нет, – говорю, – совершенно не заразное. Передаётся только половым путём, так что вам лично волноваться нет причин.

Директор опасливо на Вадика глянул, взял со стола ложку, зачерпнул из миски фарш пожиже с кровью, аккуратненько положил ему на тарелку и вся делегация тихонько, чтобы не возбудить больного, ретировалась на кухню. Когда они ушли, Вадик на меня натопорщился:

– Ты что им сказал? Вот эта ложка фарша – что, весь мой обед?

– Не нервничай. Я им сказал, что ты гурман и любишь необычную еду, и они дали тебе для дегустации местный деликатес. Называется «бифштекс по-монгольски», тут ведь Сибирь и до Монголии рядом. А сейчас тебе принесут нормальный бифштекс, голодным не будешь.

Минут через пять официант действительно принёс ему малопрожаренную котлету с яйцом. Так что всё прошло без осложнений. Мы наелись, расплатились и пошли гулять по городу. По дороге зашли в кассу театра и купили билеты на балет «Спящая Красавица», что шёл тем вечером.

Читатель может спросить, а что за странное имя «Липа» было у одного из героев этого повествования? На самом деле звали его Либкнехт Асклепиадович, но выговорить без разбега это имя и отчество вряд ли кто мог. Поэтому для всех он был просто Липа. Работал Липа биологом в университете и происходил из семьи потомственных лекарей. Дед его Василий был сельским доктором, сведущим не только в медицине, но и в истории древнего мира. Поэтому когда у него родился сын, он его назвал именем греческого бога врачевателей Асклепия или в русском простонародье – Эскулапа. Видать имя сработало, так как мальчик, то есть будущий липин папа, тоже стал сельским врачом, то есть эскулапом. А тут грянуло то, что потом стали называть русской революцией. Многие по наивности поверили, что счастье всего человечества совсем рядом и надо только не трепыхаться и идти в ногу за вождями, которые точно знают дорогу. В газетах писали, что в просвещённой Германии был вождь Карл Либкнехт, которого убили враги за то, что он знал куда надо идти. Чтобы навсегда прославить это имя сельский эскулап Асклепий назвал своего новорожденного сына Либкнехтом. Так появился Либкнехт Асклепиадович, которого мы звали Липа.

Чтобы закончить эту экскурсию в антропонимику, то есть в науку об именах, скажу кратко о других таких же чудных творениях идейных родителей. В институте, где я учился, был директор клуба по имени Ленорт Иванович, что в переводе с русского на русский значило «Ленинец Ортодоксальный», а уж про такие имена, как Октябрина, Владлен (Владимир Ленин) или Стален (Сталин-Ленин) и говорить нечего. Я даже знал одного типа по имени Сталькан, что он сам расшифровывал, как «Стальной Канат». Но мы отвлеклись, вернёмся к нашей истории.